Руфь

Во времена, когда в Израиле правили судьи, случился в стране голод, и один из жителей Вифлеема, что в Иудее, решил перебраться в землю Моав — он, его жена и двое сыновей. Звали того человека Элимелех, жену его — Ноеминь, а сыновей — Махлон и Хильон; родом они были из Ефраты — из Вифлеема, что в Иудее. Пришли они в землю Моав и стали жить там. Потом Элимелех, муж Ноемини, умер, и осталась она одна с двумя сыновьями. Те взяли себе в жены моавитянок: одну звали Орпа, а другую Руфь. Так они прожили лет десять, а потом умерли и Махлон, и Хильон. И Ноеминь лишилась в той стране и детей, и мужа.

Решила Ноеминь вернуться с земли моавской к себе на родину: услышала она, живя в Моаве, что ГОСПОДЬ смилостивился над народом Своим и послал ему урожай; идти с ней собрались и обе невестки. Покинула она дом свой на чужбине, и с ней — обе невестки. А когда они вышли на дорогу, ведущую в Иудею, Ноеминь сказала своим невесткам: «Возвращайтесь домой, в семьи своих родителей; да поступит с вами ГОСПОДЬ по любви Своей неизменной, как вы поступали с умершими и со мной. И да поможет ГОСПОДЬ вам обеим найти пристанище и покой в доме нового мужа своего!» Поцеловала Ноеминь их на прощанье, но невестки заплакали в голос и сказали ей: «Нет, и мы с тобою пойдем к твоему народу». Ноеминь же настаивала: «Возвратитесь, дочери мои! Зачем вам идти со мной? Разве смогу я родить еще сыновей, чтобы они стали вам мужьями? Идите назад, дочери мои, идите, ведь я уже стара, чтобы опять выйти замуж. Да если бы я и лелеяла надежду этой ночью быть с мужем и родить сыновей — стоит ли вам ждать, покуда они подрастут? Стоит ли вам медлить и не выходить замуж? Нет, дочери мои, мне самой много горше, чем вам, ибо постигли меня беды тяжкие от руки ГОСПОДНЕЙ». Вновь невестки заплакали в голос; потом Орпа поцеловала свою свекровь и ушла, а Руфь с Ноеминью не разлучилась.

Тогда Ноеминь сказала Руфи: «Видишь, невестка твоя решила вернуться к своему народу и к своим богам; возвращайся и ты». А Руфь отвечала:

«Не уговаривай меня:
я не оставлю тебя и не вернусь.
ведь куда твой путь — туда и мой,
где твое пристанище — там и мое,
твой народ будет моим народом,
твой Бог — моим Богом.

Где ты умрешь, там и я умру,
в одну ляжем землю.
Пусть ГОСПОДЬ сделает со мной, что Он хочет, —
только смерть меня с тобой разлучит».

Поняла Ноеминь, что Руфь не изменит своего решения идти с ней, и больше ее не отговаривала.

Так и шли они вдвоем, пока не добрались до Вифлеема. А их появление там взволновало весь город. Женщины говорили друг другу: «Неужели это Ноеминь?!»

«Не зовите меня Ноеминью, —
говорила она им, —
Марою зовите меня,
потому что Всесильный
воистину определил мне горькую участь.

Уходила я отсюда — руки были полны добра,
а вернул меня ГОСПОДЬ с пустыми руками.
Разве можно меня называть Ноеминью,
если ГОСПОДЬ свидетельствовал против меня,
если Всесильный поверг меня в скорбь?»

Так возвратилась Ноеминь с земли моавской на родину, и вместе с ней пришла ее невестка Руфь, моавитянка. Пришли они в Вифлеем в самом начале жатвы ячменя.

У Ноемини был родственник по мужу, человек знатный, из того же рода, что и Элимелех. Звали его Боаз. Сказала как-то Руфь-моавитянка Ноемини: «Позволь мне пойти на поля, подбирать оставшиеся колосья там, где будут добры ко мне». Та ответила ей: «Иди, дочь моя». Руфь пошла в поля и стала подбирать те колосья, что оставались за жнецами. Случилось так, что попала она на одно из полей Боаза, родственника Элимелеха. И как раз в это время из Вифлеема пришел и сам Боаз, он сказал жнецам: «Бог в помощь!» «Благослови тебя ГОСПОДЬ», — отвечали ему жнецы. А старшего над жнецами Боаз спросил: «Чья это молодая женщина?» Отвечал ему старший над жнецами: «Это моавитянка, что вместе с Ноеминью вернулась с земли Моав. Она попросила позволить ей подбирать колосья за жнецами. С самого утра она на ногах и домой не отлучалась».

Сказал тогда Боаз Руфи: «Послушай, дочь моя! Не ходи подбирать колосья на другое поле, не уходи отсюда. Держись моих жниц, примечай, на каком поле жнут, да иди за ними. А работникам я наказал, чтобы тебя не трогали. Захочешь пить — иди к сосудам, что принесли мои работники, и утоли жажду». Руфь пала ниц, поклонилась ему и сказала: «Чем я заслужила милость твою и заботу, ведь я чужестранка?!» Боаз ответил ей: «Мне много рассказывали обо всем, что ты сделала для свекрови своей по смерти своего мужа: как оставила ты отца и мать, как покинула родную землю и отправилась к народу, прежде тебе незнакомому. Пусть ГОСПОДЬ воздаст тебе по делам твоим, пусть вознаградит тебя сполна ГОСПОДЬ, Бог Израилев, ведь под крылом Его ты взыскала приют!» И она ответила: «Уповаю на милость твою, господин мой! Ты пожалел меня и утешил, как рабу свою, хотя я и не из рабынь твоих».

В час обеда Боаз позвал Руфь: «Иди сюда, ешь с нами хлеб, обмакивай свой ломоть в уксус». Руфь села рядом со жнецами, он протянул ей поджаренных зерен, и она поела досыта и отложила про запас. А когда она ушла подбирать колосья дальше, Боаз наказал своим работникам: «Пусть она собирает и между снопов, а вы не гоните ее. Надергайте ей колосьев из снопов и оставьте, пусть подберет, да не корите ее».

Так Руфь и собирала колосья в поле до вечера, а когда обмолотила собранное, то вышло с меру ячменя. Взяла она зерно и вернулась в город. Увидела Ноеминь собранное невесткой зерно, да еще Руфь отдала ей то, что осталось у нее от обеда, когда она поела, и спросила Ноеминь невестку: «Где же ты собирала сегодня колосья, где трудилась? Будь благословен тот, кто был милостив к тебе!» Поведала Руфь свекрови, у кого трудилась: «Имя человека, у которого сегодня я трудилась, — Боаз». А Ноеминь сказала своей невестке: «Да благословит его ГОСПОДЬ! Да пребудет с ним Тот, Кто полон неизменной преданности и любви и к живым, и к мертвым!» — и добавила: «Человек этот нам родня, он из тех, у кого есть право выкупа». На это Руфь-моавитянка сказала: «А еще Он мне вот что сказал: „Держись моих работников, покуда не закончат они всю жатву“». И Ноеминь ответила своей невестке Руфи: «Хорошо, дочь моя, что ты будешь трудиться с его жницами, а то как бы не обидели тебя на каком-нибудь другом поле». Так и осталась Руфь со жницами Боаза подбирать колосья, пока не кончилась жатва ячменя и жатва пшеницы. И она по-прежнему жила со своею свекровью.

Сказала как-то Руфи свекровь ее Ноеминь: « Послушай, дочь моя, не пора ли мне подыскать тебе приют, где бы ты зажила хорошо? Вот Боаз, с его жницами ты трудилась, — разве он нам не родственник? Как раз сегодня вечером он будет веять ячмень на гумне. Умойся, умасти себя благовониями, надень лучший свой наряд и иди на гумно, но не показывайся Боазу, пока он не закончит есть и пить. А когда он ляжет спать, приметь место, где он лег. Тогда приди к нему, приподними покрывало у ног его и ляг, а он уж скажет, как тебе быть». Руфь отвечала: «Всё сделаю так, как ты сказала!»

Руфь пошла на гумно и сделала так, как велела ей свекровь. И когда Боаз поел и попил и стало у него хорошо на душе, он отправился спать у вороха обмолоченного зерна. Тогда Руфь незаметно подошла к нему, приподняла покрывало у ног его и легла. Среди ночи Боаз неожиданно вздрогнул, повернулся, смотрит — а у ног его женщина! «Кто ты?» — спрашивает он ее. А она ему отвечает: «Я Руфь, раба твоя. Возьми рабу свою под крыло свое, ведь у тебя есть на меня право выкупа». На что Боаз сказал ей: «Да благословит тебя ГОСПОДЬ, дочь моя! Этот твой поступок еще прекраснее прежнего: ведь не стала ты искать себе в мужья молодого — и не смотрела ни на богатых, ни на бедных. А потому не бойся, дочь моя: чего ни попросишь — всё для тебя сделаю, ведь все в городе знают, что ты женщина достойная. Это верно, есть у меня право выкупа, но то же право есть и у другого, более близкого вам родственника. Оставайся эту ночь здесь, а наутро если он решит выкупить тебя — то пусть будет так, если же нет — то, жив ГОСПОДЬ, я выкуплю тебя! Подожди до утра».

Так проспала Руфь у его ног до утра и, когда еще не развиднелось, встала. И подумал Боаз: «Лучше, чтобы никто не узнал о том, что женщина приходила на гумно». И сказал ей: «Давай сюда свою накидку и держи ее за края!» Руфь подставила накидку, и он насыпал в нее шесть мер ячменя, помог ей взвалить ношу на плечи, и она пошла в город. Вернулась она к своей свекрови, а та и спрашивает: «Что скажешь, дочь моя?» Руфь поведала ей обо всем, что сделал для нее Боаз: «Он дал мне шесть мер ячменя и сказал: „Негоже тебе возвращаться к свекрови с пустыми руками“». Ноеминь ей ответила: «Оставайся дома, пока не узнаешь, как всё устроится. Ведь этот человек не успокоится, если сегодня же не решит это дело!»

Боаз же отправился к городским воротам и сел там. И как раз в это время там проходил родственник, о котором он говорил Руфи. Боаз окликнул его по имени: «Подойди, присядь рядом!» Тот подошел и сел. Тогда Боаз призвал десятерых мужей из городских старейшин и пригласил их сесть. Они сели. И Боаз обратился к родственнику, имевшему право выкупа: «Ноеминь, та, что вернулась с земли моавской, продает надел, которым прежде владел наш родственник Элимелех. Я решил уведомить тебя об этом. Если ты даешь слово перед сидящими здесь и перед городскими старейшинами, что ты согласен выкупить надел, — выкупай, если же нет — дай мне знать, ведь кроме нас с тобой этого сделать некому, а после тебя — мой черед». Тот ответил: «Да, я выкупаю». Тогда Боаз продолжил: «Как только ты примешь в собственность поле из рук Ноемини, ты примешь и Руфь-моавитянку, жену умершего, чтобы восстановить его имя в его наследии». На это родственник, имевший право выкупа, ответил: «Не могу я выкупить надел — это моему собственному наследию повредит. А раз я не могу воспользоваться своим правом, то уступаю его тебе».

В древние времена в Израиле было принято, чтобы в подтверждение сделки по выкупу или обмену земли снимал человек свою сандалию и отдавал другому, — это считалось в Израиле свидетельством сделки. И потому, когда родственник сказал Боазу: «Ты выкупай!» — он снял свою сандалию. А Боаз сказал старейшинам и народу: «Вы сегодня свидетели, что я принимаю из рук Ноемини всё, что принадлежало Элимелеху, и всё, что принадлежало Хильону и Махлону, и, более того, беру в жены Руфь-моавитянку, вдову Махлона, чтобы восстановить имя умершего в его наследии. Пусть не забудется имя умершего среди братьев его и среди горожан. Вы свидетели». Отвечали на это Боазу люди, что собрались у городских ворот, включая старейшин: «Мы свидетели. Да уподобит ГОСПОДЬ жену, что входит в твой дом, Рахили и Лии — прародительницам рода Израиля! Процветания тебе желаем в Ефрате, и да будет имя твое прославлено в Вифлееме! Пусть потомство, которое принесет тебе твоя молодая жена, будет столь же обильным, как потомство Пареца, которого Фамарь родила Иуде!»

Так Боаз взял за себя Руфь, и она стала его женой, и были они вместе, и по воле ГОСПОДА понесла она и родила сына. Сказали тогда женщины Ноемини: «Благословен ГОСПОДЬ, даровавший тебе сегодня наследника. Да прославится имя его в Израиле! Утешит он душу твою и будет опорой в старости, ведь твоя невестка, родившая его, любит тебя и радует больше семи сыновей». Взяла Ноеминь ребенка, и прижала к груди, и стала растить его. А соседки поздравляли ее, приговаривая: «У Ноемини сын родился». Назвали они его Оведом, и стал он отцом Иессея, отца Давида.

И ВОТ ПОТОМСТВО Пареца: у Пареца родился Хецрон; у Хецрона родился Рам, а у Рама — Амминадав; у Амминадава родился Нахшон, а у Нахшона — Салма; у Салмы родился Боаз, а у Боаза — Овед; у Оведа родился Иессей, а у Иессея — Давид.