Иов

В земле Уц жил человек, звали его Иов. Он был тих, праведен, боялся Бога и сторонился зла. У него было семеро сыновей и три дочери. Собственности у него было овец семь тысяч, верблюдов три тысячи, волов пятьсот пар, ослиц пятьсот, да и челяди много. На всем Востоке не было человека богаче, чем Иов. Его сыновья завели обычай поочередно задавать у себя в доме пиры. Каждый устраивал у себя свой день. Пировать с ними всегда приглашались и три сестры. Когда заканчивались пиры и круг дней замыкался, Иов созывал сыновей на обряд очищения. Рано утром он вставал и сжигал искупительную жертву за каждого сына. Он думал: «Мои сыновья могли ненароком похулить Бога, вот и грех». Так Иов делал всегда. Однажды пришли и предстали перед Господом Божьи сыны. С ними был еще Прекослов. Господь спрашивает Прекослова: «Где ты был?». Прекослов ответил: «Везде. Вдоль и поперек обошел всю землю». Господь спросил: «А ты не заметил Иова, раба Моего? Он один такой на земле: тих, праведен, боится Бога и сторонится зла». Прекослов отвечал: «А разве Иов не из корысти боится Бога? Разве не Ты оградил его со всех сторон вместе со всей его семьей и всем обиходом и благословил труды его рук? Куда ни повернись, везде пасутся его стада. А протяни руку и отними у него все это — похулит Тебя, не побоится». Господь сказал Прекослову: «Ладно, забирай все, что там у него есть, только его самого не трогай». И Прекослов пошел своей дорогой от Господа. Однажды, когда сыновья Иова собрались у старшего брата и сели пировать, Приходит к Иову вестник и говорит: «Волы были на пахоте, рядом паслись ослицы. Напали савеяне, всех угнали, работников порубили мечом, я один спасся, пришел с известием». Не успел он это сказать, как приходит другой и говорит: «Ударил с неба Божий огонь. Все сгорели: овцы и пастухи. Я один спасся, пришел с известием». Не успел он это сказать, как приходит третий и говорит: «Халдеи напали тремя отрядами, захватили и угнали верблюдов, порубили мечом работников, я один спасся, пришел с известием». Не успел он это сказать, как приходит еще один и говорит: «Твои сыновья и дочери собрались у старшего брата. Сели пировать. Вдруг налетела песчаная буря, свернула дом с четырех углов, и он упал на твоих детей. Все погибли, я один спасся, пришел с известием». Иов встал, разорвал на себе одежду, обрил голову, повалился лицом в землю И говорит: «Нагим пришел я из чрева матери и нагим уйду. Господь дал — Господь взял. Благословенно имя Господне!». Не допустил Иов греха — не затаил обиду на Бога.

В другой раз, когда сыны Божьи пришли и предстали перед Господом, рядом с ними опять стоял Прекослов. Господь спрашивает Прекослова: «Где ты был?». Прекослов ответил: «Везде. Вдоль и поперек обошел всю землю». Господь спросил: «А ты не заметил Иова, раба Моего? Он один такой на земле: тих, праведен, боится Бога и сторонится зла. Он и сейчас от своих правил не отказался. Напрасно ты без вины виноватого оговаривал и все у него отобрал». Прекослов ответил Господу: «Цена по товару, а товар по цене. За свою жизнь люди отдадут все, что у них есть. А протяни руку, отними у Иова здоровье — и похулит Тебя, не побоится». И сказал Господь Прекослову: «Ладно, делай с ним все что хочешь, только оставь ему жизнь». Прекослов пошел своей дорогой от Господа и поразил Иова мерзкими язвами с головы до пят. Взял Иов черепок, сел на кучу пепла — и сидит, соскабливает с себя гной. Жена говорит ему: «Что толку от твоего смирения? Обругай Бога — и умри!». Но Иов сказал: «Женщины любят говорить вздор — и ты туда же! Добро из Божьей руки берем, а зла, значит, не хотим?». И не позволил себе Иов обиды на Бога. Трое друзей Иова — Элифаз из Темана, Билдад из Шуаха и Зофар из Наамы — узнали о несчастье Иова, собрались и решили навестить его — погоревать и утешить друга. Они увидели Иова еще издали, но не сразу узнали — и разрыдались, разорвали на себе одежду и стали метать к небу пыль себе на голову. Семь дней и ночей молча сидели они перед ним на земле. Видеть такие страдания им было не под силу.

Наконец Иов заговорил. Он проклял свой день, И вот что он сказал: «Да сгинет день, когда я родился, и ночь, когда было сказано: „Будет мальчик!“ День! Пусть обернется он пустой тьмой! Пусть Бог на своих высотах выбросит его из своей памяти. Пусть из него изымется свет. Пусть потеснится он смертной тенью. Пусть возьмет его мрак и ужас затмения. Ночь! Пусть она канет в черную бездну. Пусть она выпадет из череды лет, сойдет с месячного круговорота. Пусть она будет навсегда бесплодна и вовек не огласится криком радости. Те, кто проклянет мой день, пусть проклянут и ночь. Пусть нашлют на нее Левиафана. Пусть рано погаснет ее звезда. Пусть она не дождется дневного света и заря не отворит ей своих очей — За то, что позволола мне родиться, не избавила меня навсегда от страданий! Зачем не родился я мертвым? Зачем сразу не сгинул, когда на свет появился? Лежал бы я сейчас в могиле вместе с мертворожденными, что не успели увидеть света. Для чего было сажать меня на колени, давать мне грудь? Нет бы лежать мне в дреме, спать безмятежно — Вместе с царями и царскими слугами в их погребальных хоромах, С владыками в их домовинах, обшитых золотом, напичканных серебром. Там конец бесчинству злодеев, отмена усталости обделенных. Там узникам — свобода: над ними нет надзирателя, окрика нет. Там равны великий и малый и у раба нет Господина. На что горемыке свет? На что ему жизнь, если жизнь ему в тягость? Он хочет смерти, а смерти нет. Он ищет ее, словно бесценный клад, И рад, вне себя от счастья, если находит. На что ему жизнь? Ее и так нет, и Бог не даст, не позволит. Столько бы мне хлеба, сколько вздохов. Столько бы мне водицы, сколько слез. Чего боялся, то и случилось. Чего не хотел, то и терплю. Нет мне ни мира, ни покоя, нет спасения от напастей».

Так отвечал ему Элифаз из Темана: «Обижайся не обижайся, а я скажу прямо. Многие учились у тебя уму-разуму, не один юноша возле тебя возмужал. Силой слова ты ставил на ноги слабых и поддерживал тех, кто споткнулся. А пришел твой черед — ты сник, коснулось тебя — ты сломался. А не страх ли Божий вселяет силу, не праведность ли — надежду? Подумай, кто не имел греха — и сгинул? С каких пор не стало вдруг жизни доброму человеку? Скажу известное: кто пашет в злобе и сеет в клятости, это же и пожнет. Одно дуновение Божье — и нет его. Сметет его Божий гнев. Где львиный рык, голос лютого зверя? Пообломались клыки матерого льва. Старый лев упустил добычу и умирает. Не уцелеет выводок львицы. Просочилось слово ко мне, шепнулось мне на ухо, В ночи пригрезилось, надумалось в сонную пору. Ужас пронял меня, дрожь сотрясла мои кости. Дух прошествовал, лицо мне обвеял. Волосы встали дыбом. Остановился, а кто — не пойму. Глазу не ухватить. Тихое слово промолвилось: «В чем человек прав перед Богом? Кто чист перед Создателем? Он и на своих слуг положиться не может, перед Ним и ангелы небезвинны. Куда уж тем, у кого на пыли стоит глинобитный дом? Как моль от хлопка́, обомрут, Рассыплются, не дотянув до вечера. Никто не заметит, что их нет. Это как жилу выдернуть. Умрут, не чуя себя.»

Зови не зови, никто не откликнется. Нет такого святого. Упрямство разоряет глупца, невежду — каприз. Однажды я видел, как глупец строит дом. Дом постоял, постоял — и рухнул. Дети его беззащитны. Бьют их кому не лень в городских воротах — никто не заступится. Урожай его на корню съели голодные толпы, достаток его растаскивают бродяги. Не из грязи растут печали, не в земле коренится пагуба: Человек сам носит в себе беду, как ветер — искру. Хочется звать на помощь? Зови Бога! Ему одному предоставь решать за тебя. Он один сотворит великое, непостижимое. Безмерно удивляет Бог. На поля проливает дожди, по земле гонит реки. Вызволяет убогого из забитости, наверх выносит его из самых низов. Расстраивает замысел хитрецов — и все у них идет прахом. Опутывает умников их же лукавством, плутов лишает рассудка. Средь бела дня нашлет на них помрачение — и спотыкаются, как среди ночи. Горемык избавляет от смерти, от оговора, от руки обидчика. Бедняку подает надежду, а кто злобствует, тому сокрушает зубы. Счастлив, у кого наставник — Бог. Крепкий строг, а ты не досадуй. Он своей рукой и поранит и рану залечит, ударит и боль уймет. Шесть зол даст тебе пережить, седьмого зла не допустит. Убережет тебя от голодной смерти, отведет занесенный меч. Худая молва к тебе не пристанет, лихо тебя не затронет. Нужде, голоду в лицо рассмеешься. Дикого зверя не побоишься. В поле каждый камень тебе свой. С каждым зверем у тебя замирение. В доме твоем полный порядок. Пройдешься по двору — все на своем месте. Потомков у тебя — не счесть. Сколько трав на лугу — столько у тебя отпрысков. Поспеют твои годы — и сойдешь в могилу. В урочную пору уложат сноп. Так повелось. Это мы знаем из опыта. Подумай и примени к себе».

Так отвечал Иов: «Взвесь мои хвори, на безмен положи мои казни — Перетянут песок морей. Прости, что речь моя ядовита. Пустил в меня каленые стрелы Крепкий. Обмер мой дух. Нашли на меня страхи Божьи. Ревет ли дикий осел на травах? Мычит ли бык на кормах? Мне бы вот это пресное посолить, безвкусное перцем сдобрить. Не захотеть и отставить нельзя — вся моя пища теперь такая. Есть у меня одно к Богу прошение, единственное мое к Нему пожелание: Пусть Он ускорит мою смерть. Пусть Он выпростает свою руку и убьет меня. Есть у меня утешение, радость посреди казни: Святому моему я не перечил. А кроме этого, ничего нет. Так ради чего терпеть? Чего дожидаться? Я что, тверже камня? А моя плоть? Она что, из меди? Сам я себе не помощник. А на кого мне еще опереться? Все отвернулись от горемыки, все утратили Божий страх. Ненадежны мои родичи, переменчивы, как весенние воды. Тают снега — и мутный поток выходит из берегов, А придет лето — он обмелеет, наступит жара — и пересохнет русло. Собьется с пути странник в песках, свернет сюда — и погибнет. Идут сюда караваны из Темы. Мечтают скорей здесь напиться путники из Савы. Приходят и видят обман — пустой оказалась их надежда. Такой же прок и от вашей помощи. Нагнали на вас страху мои казни. Разве я прошу вас дать мне то или это? Поделиться достатком? Вырвать меня из рук палача? Выкупить у разбойников? Нет! Один веский довод — и я сдамся. Убедите меня, что я неправ. От справедливого слова нет обиды, а от пустого — толку. Или вы полагаете свое правдой, а горемыкино — вздором? Вы словно торгуете сиротой, за друга хотите взять подороже. Приглядитесь ко мне. Солгу ли я вам в глаза? Одумайтесь. Признайте мою правоту. Не допустите неправды. Или облыжны мои слова? Или язык мой не различает вкуса?

Человек на земле не живет — отбывает повинность. По найму отпущена ему его жизнь. Как раб ждет не дождется ночной прохлады и поденщик спит и видит, что ему заплатили, Так и со мной — из месяца в месяц пустая тоска, бессонные ночи. Едва приклоню голову — думаю: скорей бы вставать! — и всю ночь ворочаюсь до рассвета. Зачервивели мои язвы, загноились раны под струпьями. Дни мои мелькают быстрее ткацкого челнока, уносят с собой надежду. Жизнь моя — краткий вздох, и впереди — никакого просвета. Где видели меня Божьи очи, там найдешь место пусто. Захочешь взглянуть — нет меня. Облако истает, рассеется. Тот, кто сошел в Шеол, наверх не выйдет, Домой не вернется, ничей глаз не обрадует. Нет больше сил молчать, сдерживать жалобу. Горько на душе у меня, сдавило сердце. Не пагуба ж я морская, не Аспид! Для чего Тебе держать меня под охраной? Нет, мирно мне не уснуть! Всякую мысль о мягкой постели Ты ужасаешь видением, обмороком пугаешь. Да лучше мне умереть, не дышать, чем такие страдания! Для чего мне жизнь? Отпусти вздохнуть напоследок! Кто такой человек, что Ты помнишь о нем, держишь его в голове, С утра глаз с него не спускаешь, теребишь его беспрестанно? Когда наконец Ты сморгнешь, отпустишь меня сглотнуть слюну? В чем мой грех? Что я сделал Тебе, мой Страж? Почему не отвяжешься? Чем я не угодил? Отпусти мне грехи, вины моей не заметь. Так и хочется вернуться в пыль. Пойдешь искать — нет меня».

В спор вступил Билдад из Шуаха: «Есть ли какой конец словесам? С таким же успехом шумит и ветер. Бог не пойдет против совести. Не отступит Крепкий от правды. У твоих сыновей перед Ним грех. А виноват — отвечай. Нет, ты обратись к Богу, попроси у Крепкого милости, И если совесть твоя чиста, Он займет твою сторону, вернет тебе доброе имя, Малому началу даст великое завершение. Учись у людей поживших. У них опыт и знание от отцов. Что знаем мы, нынешние? Долог ли наш век? Не дольше тени! А они и вразумят тебя, полезное слово скажут. Без болота тростник не выживет. Камыш не держится на безводье. В сенокос он идет впереди травы, иначе зачахнет. Это о тех, кто забыл о Боге. Отступнику не на что опереться. Надежду его уносит, как паутинку. Вес его — что тенето. Дом его шаток и не опора. Он хватается за него, как за пустое место. Вот он расцвел под солнцем, его ветвям тесен сад. Корни его оплели скалу, забрались под камни. А выдернут его из камней — камни о нем забудут, скажут: «Кто? Не помним». Нерадостно закончится его жизнь. А из земли пробьются другие. Безвинную душу Бог не обидит, руке злодея не подсобит. Бог даст, ты еще будешь радоваться и от души смеяться. Врагам твоим будет срам, дому обидчика — разорение».

Так отвечал Иов: «Пусть так, согласен. Спору нет: кто перед Богом прав? Затей с Ним тяжбу — из тысячи слов верного слова не выберешь. На всякую мысль Он мудр, на всякую силу силен. Кто спорил с Ним и не сбился? Он горы неслышно передвигает. В гневе толкнет — и падают. Он сотрясает землю, устои земли колеблет. Он запретит — и солнце не светит. Есть у Него свой запрет и на звезды. Ему одному под силу простирать небеса, шествовать поверху моря. Он сотворил Медведицу, Орионов пояс, Стожары, соборы Южных созвездий. Он создает великое, непостижимое. Нет числа Его чудесам! Он прошествует — и не увижу, пронесется — и не услышу. Вырвет из рук — кто Ему не позволит? Кто спросит: «Что Ты творишь?». Гнева своего Бог не ослабит: силы Рахава в ноги Ему падут. Мне ли с Ним пререкаться? Да и найдется ли у меня, что сказать? Нет у меня греха перед Ним, а спорить не смею. Прошу у Судьи лишь пощады. Да и начни Он судиться со мной, стал бы Он меня слушать! Он вихрем кинулся на меня, без вины всего меня исказнил, Дух перевести не дает, всю мне душу изранил. Кто силу свою выставит против Его силы? Кто правду свою выставит против Его правды? Нет у меня перед Ним греха — я сам себя осуждаю. Безвинный, делаюсь виноватым. Да и так ли уж я безвинен? А нет, так на что мне и жизнь! Вот и подумай: не все ли равно? Спесив или кроток — одна расправа. Он плетью бьет наповал, и Ему смешон ужас бедняги. Вся земля в руках у злодеев. И кто, как не Он, отводит судьям глаза? Не к добру торопятся мои дни, бегут быстрее гонца, Летят ладьей тростниковой, орлом, ринувшимся на добычу. Сверх моих сил позабыть мои горести, состроить радостное лицо. Потрясают меня Божьи казни, отказы на просьбу об оправдании. Быть мне, хоть умри, виноватым. Так зачем надрываться попусту? Умойся я талым снегом, очисти я руки в щелоке, Ты все равно в грязь меня окунешь — и одежды мои мной побрезгуют. Он и не человек, как я. Мне ли с Ним по судам тягаться? Нет посредника между нами. Некому руку положить на обоих. А отмени Он свои батоги, отзови устрашения, Я бы тогда сказал Ему напрямик: не такого я ждал подхода!

Мне жизнь моя опротивела. Буду жаловаться, изливать боль души. Богу скажу: не суди понапрасну! Открой хоть, за что преследуешь. Какая радость творению Твоих рук, что Ты бьешь и гонишь его, а злое наваждение защищаешь? Разве Твое око такое, как наше? Разве Ты не иначе видишь? Разве Твои дни такие, как наши? Разве годы Твои не другие? Для чего Тебе травить мою рану, вину мою извлекать на свет? Ты же знаешь, что за мной ничего нет! Просто некому вырвать меня из Твоих рук. Неправда, что Ты плохо меня слепил. Иначе Ты не губил бы свое изделие. Ты создал меня из пыли, помнишь? Зачем же в пыль возвращаешь? Ты слил меня, как молоко, и как творог, отжал меня. Плотью и кожей одел меня, прошил меня костями и жилами, Дал мне жизнь и берег меня, следил, чтобы дух мой не прерывался. А Твою тайную мысль я все‑таки понял. Все Твои замыслы сводятся к одному: Выждать, пока я не сотворю греха, и за вину мою уцепиться. Беда, если я виноват! Я и без того вешаю голову, пьяную от смятенья и горя. А чуть вздохну — бросаешься на меня, как лев. Сила, мощь Твоя ужасает. У Тебя я в чем только не провинился! Растет Твое недовольство — идет на меня свежее ополчение. Зачем Ты из чрева меня извлек? Лучше б никто меня живым не увидел. Лучше б я не родился, а из утробы — прямиком в могилу. Долог ли век мой? Отпусти, дай вздохнуть напоследок. Невозвратной дорогой отойду в страну, где сумрак, черная темень, Обморок смерти, вечная невозможность, бепросветная ночь».

Так отвечал Зофар из Наамы: «Неужто нет на пустомелю узды? Неужто где больше слов, там больше правды? Ты распоясался, а нам что — молчать, потакать вздору? Ведь речи твои какие? Учу, мол, верно и перед Богом чист. Да пожелай только Бог ответить, слово молвить, Открыть тебе другую сторону мудрости, потому что их две, — ты бы понял, что еще хорошо отделался. Тебе что, доступны Божьи глубины? Надеешься разгадать Крепкого? Он выше небес — не допрыгнешь, глубже Шеола — умом не черпнешь. Мера Его перекрывает землю, простирается за моря. Походя в яму бросит, суд учинит — кто Ему не позволит? Он знает, кто без стыда и где какие бесчинства, и ничего так не оставит. У Него только глупец останется глупцом, как дикий осел — ослом. Отдай Богу должное, протяни к Нему руки. Глупы твои мысли — откажись от них. В доме твоем скверна — изгони ее. И просветлеет твое лицо. На место отчаяния придет решимость, бесстрашие. Печаль твоя позабудется — из памяти выплестнется, как вода. Жизнь твоя просияет, как полдень. Свет невечерний рассеет мрачную тьму. За надеждой придет безмятежность. Ляжешь почивать без опаски. Сна твоего никто не потревожит. Отовсюду будут тебе только услуги. А злыдни света не взвидят. Не будет им спасения. Вздохнуть перед смертью — вот вся их надежда».

Так отвечал Иов: «Есть же все‑таки люди! Уйдете вы — с вами уйдет вся мудрость. Да ведь и я не без головы. Тоже мне — новость! Смех да и только: чист, праведен, Бога позвал — и Бог ответил. И правда смешно. Нет! Добей бедолагу! — правило победителей. — Падает — подтолкни! Злыдни в своих шатрах процветают. Легко живется неслухам Божьим. У кого ни спроси: у зверя, у птицы в небе, У ползающих по земле, у снующих в воде — все ответят, все скажут, Все подтвердят одно: все в руке Божьей. Кто об этом не знает? В Его руке — дыхание жизни, дух плоти. На слух пробуется слово, а на язык — вкус. С годами приходит ум, с возрастом — понимание. А у Него мудрость и мысль. У Него рассудок и разумение. Что Он разрушит — не восстановишь, кого заточи́т — не вызволишь. Удержит во́ды — на́ тебе, засуха; отпустит — пройдут по земле потопом. На Его стороне власть и удача. У Него в горсти плут и простак. Мудрецам Он смещает понятия, судьям путает мысль. Он царей лишает державы, в рубище одевает. Священников Он высмеивает, властителей взашей гонит. У ораторов отнимает речь, у мудрецов — рассудок. Высокую знать на позор выставляет, силачу в силе отказывает. В глубинах мрак разгоняет, тьму светом рассеивает. Возвышает народы — и предает забвению, дает им землю — и лишает родины. Отнимает ум у вождей, гонит их по бездорожью в пустыню, Света им не дает: тычутся они впотьмах во все стороны, как во хмелю.

От моих глаз ничего не укрылось, ничего не прошло мимо ушей, все отложилось в памяти. Что знаете вы, чего я не знаю? У вас в хвосте я не плелся. Есть у меня, однако, дело к Крепкому. Хочу от Бога добиться правды. Ваше слово не исцеляет, оно обманное. Лекари вы никудышные. Сумейте хоть помолчать — явите ум. Вникните в мои доводы, поймите, чего хочу. Бог не нуждается в ваших плутнях. Ему претит изворотливость. Ему защитники не нужны. Он обойдется без вашей помощи. Что если Он вам самим учинит допрос? Удастся ли вам обмануть Его, как друг друга? Суд вам и кара за то, что прикрываетесь Его именем! Как можете вы так недооценивать Божью мощь, не признавать Божьего страха! Наставления ваши — пыль, доказательства ваши — здание на песке. Не прерывайте, дайте сказать! Выскажусь до конца, а там — будь что будет! Плоть мою потащу в зубах, душу мою понесу в горести. Пусть Он убьет меня, Ему ничего не стоит. Я готов, но сперва открою Ему всю душу. В этом мое спасение: смутьян перед Ним вот так не посмеет. Ну вот, слушайте, что скажу. Навострите уши. Раз уж я взялся за дело — добьюсь правды. Сумеете разбить мои доводы — умолкну, умру. Сделай мне только две уступки — и прятаться от Тебя не стану: Сними с меня свою руку, останови ужас, убери устрашения — И тогда говори со мной о чем хочешь, сколько угодно спрашивай и отвечай. Сколько за мной греха, бесчинства? Назови мне мой грех, мой порок. Нет, Ты не хочешь показываться, за врага меня почитаешь, Опавший листок топчешь, гоняешься за сухой соломинкой. Горько мне, что Ты меня вино91 ватишь, взыскиваешь с меня за грехи юности, Ноги мне спутал, шагу ступить не даешь, надзор свой не прекращаешь. Что человек? Истлеет, как пепел. Разлезется, как халат, траченый молью.

Человек нищ днями, зато скорбями не обделен. Он, не успев пожить, отойдет, как цвет; пробежит, как тень, не задержится. И вот с такого Ты глаз не спускаешь! Такого Ты волочишь на суд! Нечистое грязно: откуда взяться в нем чистому? Неоткуда. Ты Сам отмерил ему число дней, пересчитал все месяцы. Дальше ему никак. Отпусти его. Дай ему, нанятому, под конец беспечальный день. Дерево срублено, но у него есть надежда выжить, пойти ростками. Корни его в земле истлели, просел омертвелый пень, А почует влагу — выбросит почки, зазеленеет, как молодое. А человек умрет — живым не будет, отойдет — куда только денется! Иссякнет вода в озере, река замрет, пересохнет — Так и он: ляжет — не встанет, от сна не очнется до истаяния небес. Позволь мне спрятаться, затаиться в Шеоле, пока Твой гнев не остынет. А потом — зови! Как знать, может, и оживу из мертвых? Я согласен ждать и ждать, пока не появится знак. Ты только кликни — уж я отвечу! Пощади творение своих рук, Шаги мои считать перестань, отпусти мой грех, Вину мою запечатай всеми печатями, сними с меня всю провинность! Гора крошится и рассыпается, скала с места сходит, Вода камень точит и река подмывает берег — так и Ты губишь надежду. Человек не выносит бремени, уходит. Ты придаешь ему искаженный облик и за дверь выпроваживаешь. Ему теперь все равно, в чести ли его дети, и безразлично, есть ли у них приют. Тело его не чувствует чужой боли, душа безразлична к чужим слезам».

Так отвечал Элифаз из Темана: «Мудрец не станет молоть воду в ступе, на ветер сло́ва не бросит. Ему неохота спорить попусту, возражать не по делу. А ты перед Богом не знаешь удержу. Ты что, не боишься Бога? На языке у тебя одни пустые слова. Ты не рассуждаешь, а изворачиваешься. И это не я, твои же слова тебя обличают, твои же речи тебя выдают. Ты что, прежде всех на земле родился, прежде холмов увидел свет Божий? Кто еще способен проследить Божью мысль? Ты один у нас такой мудрый! Но что знаешь ты, чего мы не знаем? Какое зрение тебе дано, а нам нет? За нас — наши седые головы, а кое-кто тут даже постарше твоего отца. Не ценишь ты Божьего утешения, сочувствием не дорожишь. Что померещилось твоей голове, помстилось воспаленному твоему взору? Как мог ты пойти против Бога, такое выговорить посмел, Ты, человек! Человеку невозможно быть во всем чистым, праведным. Бог и на своих святых положиться не может. В Его глазах не чисты и небеса. Куда лукавому, вздорному человеку! Ему лукавить — что воду пить. Просвещу тебя, а ты послушай. Расскажу, что сам видел, Что передали мудрецы со слов, донесенных до них в сохранности их отцами. Эта земля была дарована им одним, ни один чужой меж ними не затесался. Дни неслуха — сплошное мытарство. Коротки годы, отпущенные обидчику. В его ушах — эхо ужаса. В мирное время нагрянет на него враг. Не видит он, куда деваться от мрака, а видит меч, над ним занесенный. Итог его скитаний — пир стервятников. Приготовлен ему черный день его гибели. Напасти страшат его, хвори житья ему не дают, наседают, как царь с ополчением. На Бога он замахнулся, учинил Крепкому прекословие, Бросился на Него сломя голову, — да что его щит с медным навершьем! Вот и щеки его округлы, и тезево толсто, А город, где он жировал, погибнет, дом останется без хозяина, рухнет. Хозяйство его пойдет прахом. Не примется корень его в земле. От мрака бежать ему некуда. Ростки его иссушит жара, цвет развеется ветром. Доверился он обману, пустое забрал себе в голову. Пустое и будет ему воздаянием. До срока состарится его стебель, не покроется зеленью его ветвь. Как лоза, сбросит он незрелую ягоду; как маслина, стряхнет цветущую завязь. Обесплодится семя неслуха. Огнем пожрется шатер мерзавца. Зачавший зло понесет обман и разрешится ложью».

Так отвечал Иов: «Все это я не раз уже слышал. До чего бездарны нынешние утешители! Есть ли предел досужему пустословию? Какая болячка тянет вас за язык? На вашем месте я бы тоже наговорил с три короба. Сперва покачал бы головой не без укоризны, Потом подбодрил бы баснями, речами утешил. А вот говорю — не убывают мои печали, смолкаю — нет, не уходят. Ты довел меня до последней крайности, оставил меня одного посреди жалких руин. Хвори мои — это Твои свидетели, безжалостные обвинители. Они в гневе готовы меня растерзать, скрежещут зубами. Взоры огненные мечут на меня враги, Разинули на меня пасти, глумятся, хлещут меня по щекам. Все они в сговоре против меня. Бросил меня Бог на милость обидчиков, предал меня в руки недругов. Жилось помаленьку — нет, Он вломился, схатил за горло, бьет, использует как мишень. Стрелы в меня нещадно шлет отовсюду, проткнул мне бока, желчь мою проливает на землю. Раз за разом проломы во мне проделывает, крушит меня исполинской военной силой. Сметал я на себя рубище. Ничего больше не остается, как повалиться в пыль. От слез лицо мое воспалилось, веки мои облегла смертная тень. Зато руки мои зла не сделали, молитва моя чиста. Пусть по земле растекается моя кровь и, не смолкая, носятся мои вопли. Вот увидите, мой высокий Свидетель меня не бросит. Есть у меня на небе Заступник! Видит Бог мои слезы — они мне вместо друга-ходатая. Хорошо, когда есть правда меж Богом и человеком, как меж двумя соседями. Жизнь моя иссякает. Влачусь путем невозвратным.

Дух мой слабеет, дни мои угасают. Дальше только могила. Нет спасения от насмешников. Глаза б мои на них не глядели! Сам за меня перед собой заступись. Они не заступятся. Не зря Ты отнял у них рассудок: не заносись! Не выгадывай за счет друга, не то дети твои ослепнут! Потешилась притча и надо мной: кто мимо ни пройдет — плюнет. С горя зрение мое помутилось, осталась от меня одна тень: Для душ непорочных зрелище страшное. Мерзок добрым людям отступник. Но праведник с пути не сойдет. Чистым его рукам прибавится крепости. Что ж вы? Наваливайтесь все сразу! Давайте вашего мудрого спорщика! Да только так ли уж он у вас мудр? Прошла моя жизнь, а с ней живая мечта и надежда. Уверяют: это не ночь, а день. Еще, мол, чуть — и рассвет. Не для меня. Мой дом — Шеол. Во тьме постелю я себе постель. Гробу скажу: «Ты мне отец!» Личинке: «Ты мне мать!» — и другой: «Сестра!» Где надежда моя после этого? Не видно и проблеска! Да и на что она мне в Шеоле? В прахе лежать и так ладно».

Так отвечал Билдад из Шуаха: «Постой-ка. Прежде чем говорить, научись хоть немного мыслить. Сдается, ты почитаешь нас за скотов, ставишь в ряд бессловесных тварей. Да ты хоть разбейся, а землю вбок не свернешь, скалу с места не сдвинешь. Без света останется неслух. Огонь в его очаге не зажжется. В шатре у него сделается черно, погаснет светильник. Утратит быстроту его шаг и он обманется своим же умыслом. В тенетах застрянет его нога. Пойдет — угодит в яму. Не уйти ему от расправы. Схватит его за пяту капкан. По всей земле расставлены на него ловушки. Куда ни ступит, везде ему западня. Пойдут на него отовсюду ужасы, и не будет он знать, куда деваться от страхов. Последние силы его истощатся в казнях, пагуба сожрет его до конца. Кожу его изжует болячка, Первенец Смерти кости его объест. Схватят его в тихом шатре и отведут к Царю Ужасов. В огне исчезнет его шатер, серой обсыплется все подворье. Снизу корни его отомрут, сверху ветви его отсохнут. Память о нем не удержится на земле, имя его в народе не назовется. Извергнут его из света в черную темень, сотрут его начисто с лица земли. Не останется потомства его в народе и опустеет его жилище. Участи его ужаснутся на западе. На востоке увидят — отпрянут. Поделом дому отступника, шатру Божьего неслуха!».

Так отвечал Иов: «Сколько можно терпеть это мучение! Ваши речи вконец меня доконают. Сколько раз вы уже успели облить меня грязью! Где ваш стыд, что вы меня так срамите! Да будь я и впрямь виноват, я свою вину на других не сваливаю. Напрасно вы так заноситесь, ставите мне в упрек мой срам. Эти муки мне послал Бог и эти страсти я терплю от Бога. Кричу Ему: «Убивают!» — не хочет слышать. Вопли страдальца Его не трогают. Он заступил мне дорогу — не пройти. Шаги мои погрузил во мрак. Мое честное имя предал позору, сорвал с моей головы венок. Всего исказнил меня, довел до крайности. Как дерево, с корнем вырвал надежду. Распалился гневом, причислил меня к своим врагам. Двинул на меня свои полчища. Уже накатали дорогу, напирают со всех сторон. Распугал всех моих родных. Кто меня знал — больше не хочет знаться. Бросили меня друзья, разбежались все гости. Рабыни боятся меня, как чужого. В собственном доме я посторонний. Не дозовусь моего раба: нужно просить об одолжении. Мое дыханье коробит жену, родичи в ужасе от моего запаха. Мальчишки и те за шута меня принимают, как только увидят — дразнят. Кто любил меня — теперь презирает. Кого я любил — теперь этим брезгует. На кого я похож! Кожа да кости! Сквозь лицо просвечивают мои зубы. Поплачьте надо мной, друзья мои, поплачьте! Пала на меня рука Божья! Но нет, вдобавок вы еще и сами на меня взъелись, зубами вцепились в мою плоть. Некому записать мою жалобу, занести ее в книгу, По свинцу резцом нацарапать, выбить на камне на вечные времена. Зато я знаю: жив мой Заступник, и после всего — Он один встанет над прахом. Прежде чем сойдет с меня кожа и плоть, я увижу Бога. Увижу въявь, узрю своими глазами. О, как мрет мое сердце! А по-вашему, так: «Не жалейте его. Он сам во всем виноват.» Бойтесь меча! В гневе меч занесен над вами. Вы сами знаете: будет суд!».

Так отвечал Зофар из Наамы: «Одна мысль не дает мне покоя, так и просится на язык. Вдоволь я наслушался от тебя обид. Скажу, как велит мне совесть. Ты сам хорошо знаешь, что с той самой поры, как по земле пошел человек, Короток праздник злыдня, радость неслуха скоротечна. Раздуйся он до небес, упрись головой в облако, — Все равно, как дерьмо, исторгнется. Кто его знал, спохватится: «Где он?». Как сон, отлетит, не вспомнится; на глазах растает, как призрак. Взор, привыкший к нему, от него отвыкнет. Больше нигде не отыщет его ничей глаз. Быть его сыновьям нищими среди нищих. Сколько бы он добра не собрал, все с его детей взыщется. Их молодые кости крепки, а рядом с ним все равно пылью полягут. В уста, как сладость, берет он скверну, катает под языком, Смакует, пожевывает неспешно, подолгу задерживает во рту. А в его утробе она сделается чем была: обернется змеиным ядом. Сколько он заглотал добра, все изблюется. Из его чрева все повытрясет Бог. В чаше у него — яд аспида. Умрет он от укуса ехидны. Не дастся ему ничего из потоков, текущих медом и молоком. Едва он обвыкнется с нажитым, как все у него отнимется, уйдет вместе с радостями прибытка. Нищих он обирал и отпихивал, захватывал дом, который не строил. Обжорство не даст ему насыщения, богатство — защиты. Чем больше он сейчас пожирает, тем хуже придется ему потом. На самом верху достатка свалится на него беда. Дойдет он до крайности обнищания. Утроба ненасытимая! Бойся Божьего гнева! Прольется на тебя Божий огонь! Железом опустится на тебя меч. Медью выстрелит в тебя лук. Сквозь желчь через спину выдернешь ты стрелу. Придет к тебе ужас. В последней тьме пожрет тебя огонь возгорающийся, дотла спалит все, что осталось. На твою наготу с неба прольется свет. Земля провалится у тебя под ногами. Прочный твой дом рассыплется: в день гнева Бог снесет его, как волной смоет. Вот она, участь злыдня. Что Бог приготовил, то и будет ему от Бога».

В ответ на это Иов нашел такие слова: «Сделайте милость, послушайте, что скажу, хоть этим меня порадуйте. Пока говорю — терпите. Оставьте обидное на потом. Да, я жалуюсь. Но не на вас. Я сердит по другой причине. Кто меня ни увидит, в ужасе рот рукой зажимает. Я и сам, как подумаю о себе — холодею, кровь стынет в жилах. Почему злыдням легко живется и не дряхлеется? Дети их устроены у них под боком, молодой росток всегда у них на глазах. Живут и горя не знают. Нет на них бича Божьего! Бык у них прыток, на племя исправен, корова не скидывает плода. Их дети веселы, как ягнята, малыши носятся вперегонки, Их детвора любит слушать арфу и бубен, приплясывать под дуду. Их жизнь вся как есть безбедна, спокоен их шаг в Шеол. И говорят они Богу: «Ты уходи. Твои порядки нам только обуза. Зачем нам Крепкий? Что толку Ему служить? Какая в том надобность?» Ну нет! Не в их руках праздник жизни, и глупо следовать их понятиям. Лампа злыдня погаснет, свалится на него беда, воздастся ему нищетой, гневом Божьим. Сам он сделается соломой, пущенной по ветру, пылью, поднятой вихрем. На потомков Бог кару не переносит. Пусть злыдень знает это и готовится к худшему. Захлопает он глазами, видя свою погибель, от гнева Божьего отхлебнет. Что ему теперь до семьи? Истекли его последние сроки. Богу на все хватает мудрости. А то разве не Он вершит на небесах свой суд! Один умирает с миром, безбеден, уверен в себе, Кровь с молоком, молодая кость. Другой уходит с обидой, обойденный милостями. Оба рядышком лягут в прах. Оденут их черви, как покрывалом. Знаю, какая мысль у вас в голове, какое готовите возражение. Вы скажете: «Где теперь дом спесивого богача, шатры, в которых жили пройдохи?» Но люди, повидавшие жизнь, ответят вам сразу: В день бедствия злыдню будет пощада, в день гнева — укрытие. В лицо ему правды никто не скажет. Никто не воздаст ему за содеянное. Проводят его до могилы с почестями, выстроят караул. Пухом ляжет под ним земля смертной долины. Весь род людской отправится следом за ним, а кто перед ним — не счесть. Чего стоят ваши лживые утешения? Все ваши доводы — вздор».

Так отвечал Элифаз из Темана: «Скажи, какой от тебя Богу толк? Зачем Ему твоя умная голова? Что за радость Крепкому чистая твоя душа? Что Ему твоя правда? За что Он привлечет тебя к ответу, потянет в суд? За то, что имеешь Божий страх? Нет, причина в твоей вредности. Твое бесчинство перешло все границы. С родичей ты, как с врагов, вымогал залог, последнюю рубаху снимал с нищего, Путнику не давал напиться, голодному в куске хлеба отказывал. И кто, как не ты, человек имущий, хозяин шатров и пастбищ, Вдову отсылал с пустыми руками, сживал со свету бедного сироту! За это тебе — удавка, внезапный ужас, Очей затмение, взгляд невидящий. И над головой — смыкание бездонных вод. Видит Бог со своих небесных высот! Глянь-ка туда, ввысь, на звезды! А ты все свое: «Что знает Бог? Что Он разберет сквозь непроглядную темень? Занавесился облаками, что там внизу — не видит, с круга небес — ни ногой.» Ты ступил на хоженую тропу, злыднями давно проторенную. В одночасье до срока они убрались. Опору их источили воды. Богу они говорили: «Уходи отсюда! Что Ты, Крепкий, нам сделаешь?» У Него на глазах дома набивали добром. Противны мне их понятия! Праведник увидит — порадуется, простая душа посмеется: «Враг наш начисто истребился. Все его добро пожрал огонь.» Оставь вражду с Богом — и обретешь мир, а с ним и достаток. Прими советы из Божьих уст, навсегда запомни Божьи слова. Положись на Крепкого — и радость вернется в дом, прекратится безумие. Золото посчитай пылью, металл из Офира — грязью. Золото твое — Крепкий, Он же и все серебро. Крепкий — это твой праздник. Подними голову и лица от Бога не отворачивай. Молитву твою Он услышит, желаньям твоим даст исполниться. Все сделается, как ты задумал. Под ноги тебе прольется свет. Заносчивых Бог унижает, а тихому сердцу соболезнует. Бог вызволит и того, кто не без вины. В твоих чистых руках — его спасение».

Так отвечал Иов: «Мое возражение остается в силе. О том стоны мои, что рука Его тяжела. А есть ли к Нему дорога? Хотелось бы мне со своим горем — Прямо к Нему. Пусть бы Он выслушал мою жалобу, Объяснил, чего хочет. Надо же это, наконец, мне знать! Силу свою на меня Он тратить не станет, да и зачем? Только бы выслушал. Послушай честного жалобщика — и оправдай меня, мой Судья! И что же? Иду к Нему на восток — нет Его, на запад — и там ни следа! Вот Он где‑то на севере — нет, повернул к югу. Мне Его не застать. Зато я сам у Него как на ладони. Я чист. Он это знает, и все равно гонит меня через плавильню, как золото. Моя нога всегда ступала следом за Ним. Мой шаг с Его пути не сбивался. Я не отмахивался от Его советов, Его слова иначе как к сердцу не принимал. Но если Он так решил, кто Ему не позволит? Захочет — и сделает. Вынес мне приговор и его исполнит. А что Ему вообще может прийти на ум — Это подумать страшно! Вот чего я боюсь. Пред Богом душа моя обмерла. Наслал на меня ужасы Крепкий. Да лучше бы тьма меня поглотила и мрак лицо мое заслонил!

Для чего Крепкий не назначает сроков? О Его днях Божьим людям приходится лишь гадать. Злодей сдвигает межу. Скот у него на выпасе краденый. Он осла уводит у сироты, у вдовы в залог вола угоняет, С дороги сталкивает бедняка. Неимущие от него всюду прячутся. Подобно диким ослам бродят они по пустоши в поисках пищи себе и детям. Кое‑как пробавляются они с чужого поля, подбирают обой на винограднике своего врага. По ночам им негде согреться, стынут они без одежды на холоде. Мокнут они в горах под дождями, жмутся к скале: нет им другого приюта. Сирота от сосцов оторван, младенец нищего взят под залог. Кто скитается — не имеет одежды, кто укладывает снопы — умирает с голоду. Кто сам в тисках — выгнетает масло, кто жмет виноград — изнывает от жажды. В городе — стоны раненых, кричат убиваемые. И Бог не заступится! А что же враги света? Божий путь они презирают, идти за Ним не хотят. До рассвета встает убийца, убивает несчастного бедолагу. Темна воровская ночь. Ждет не дождется сумерек гулякараспутник. Он думает: «Никто меня не узнает», — и закутывает лицо. В ночи они лезут в чужие дома, днем у себя запираются. Света они не любят. Полночь они предпочитают утру. Для них мрак и ужас — это родной дом. (Далее следует перестановка фрагментов текста. Читать подряд) Что, разве это неправда? Попробуйте доказать обратное!».

Так отвечал Билдад из Шуаха: «Бог идет — и с Ним величие власти, страх. Со своих высот Бог приносит мир. Нет числа Его воинству! И где на кого не пал Его свет? Кто в Его глазах непорочен? Кто из людей настолько чист? В Божьих очах и луна не светла, и звезды не так уж чисты. Куда человеку? Он просто червь. Человек — букашка.

Страх трясет тени мертвых и водную пропасть, всех, кто там есть. Весь Шеол перед Богом как на ладони: взгляд Его проникает сквозь мрак Аваддона. В пустое пространство Бог продвигает север, землю подвешивает ни на чем; Водой нагружает облако, и оно держит в себе воду. Лик луны Он скрывает, завешивает его облаком. Он круг прочертил по краю моря, развел в стороны свет и тьму. Дрожат опоры небес. Его гроза наводит на них ужас. Его мощь уняла моря, Его мысль укротила Рахава. Его дыханье расчистило небосклон, Его рука сдавила скользкого Аспида. Все это лишь отголоски Его присутствия, тени Его деяний. Его громадную мощь умом не обнять». Так отвечал Иов: «Ловко же ты поддержал беспомощного! Не дал ему опустить руки, Ум свой вложил в голову недотепы, подал мудрый совет! А за кем ты сам повторял эти мысли? Чьим дыханьем ты их продышал?».

Иов продолжал говорить: «Клянусь Живым Богом! Пусть Он отказал мне в правде, не помог в крайности, Но пока в груди у меня Божий дух и в ноздрях у меня дыханье, Пока это есть, мои слова не солгут, уста не слукавят. Не признаю никаких ваших доводов! За свою правду буду стоять до конца. Крепко буду держаться за свою честь, из рук не выпущу. Совесть моя оправдывает мою жизнь. Врагу моему место среди злодеев, обидчику моему — среди неслухов». (Зофар из Наамы отвечает Иову) «У отступника нет надежды. Для него все кончено. Бог предрешил его гибель, Криков его не слышит, не спешит выручить из беды. Нет, Крепкий ему не в радость, не хочет он всякий раз призывать Бога. Я научу вас узнавать руку Божью, верить в порядок Крепкого. Да вы и сами все видите. К чему было столько слов? Смотрите, какую жизнь Крепкий готовит неслуху. Вот она, Божья судьба злодея! Над всеми его детьми занесен меч. У его сыновей крошки во рту не будет. Уцелевших унесет в могилу чума, у вдов не найдется для них слезинки. Накопит он серебра — что пыли, одежд наготовит — что золы. Он наготовит, а оденется праведник, серебро отойдет к тишайшим. Пусть он гнездится в своем доме, как шмель; сторожит его зорче сторожа: Уснет богачом — проснется нищим. Протрет глаза: куда все подевалось? Придет к нему ужас, как наводнение, подхватит его среди ночи вихрь. Выметет его из дому восточный ветер. Не будет ему пощады. Бежать ему некуда. Хлопнет на него ладонями Бог, шугнет — только его и видели! (Далее — фрагмент из главы 24) Лопнет он, как пузырек на воде. Сгорит его урожай, зарастет виноградник. Суховей заносит песком вешние воды. Шеол поглощает грешников. Забудет их чрево матери, пронижет их червь, никто их не вспомнит. Как мертвый сучок, отпадет злодей. Бездетную, одинокую он обирает, немилосерден к вдове. Божья сила наверх выносит сильных, но не вечно им жить. Бог бережет их, щадит, сопровождает любящим взглядом. Но вот они на самом верху — и вот их нет. Вместе со всеми скошены, собраны в сноп. Поникли их головы.

Серебро — в копях, золото — в плавильне. Железо дает земля, медь плавят из камня. Человек наступает на тьму, раскапывает недра земли, где черный камень и смертная тень; Спускается в диких горах в забой, повисает в яме, зыблется в глубине расщелины. На земле принялись хлеба, а под землей — огонь, разрушение камня. В кусках породы — сапфиры, под щебнем — золотой песок. Не залетала туда сова, глаз сокола не заглядывал. Тропу туда не протаптывал царь зверей, львиная лапа там не ступала. Человек налегает на гранитную залежь, разваливает горный кряж, В скале вырубает шахту. Глаз его не упустит самоцветных россыпей. Он добирается до истоков рек, вымывает песок со дна. А где он добудет мудрость? Где отыщет ее исток? Дороги к ней он не знает. Не существует она как вещь. Бездна говорит: «Во мне ее нет.» И море: «Да и во мне нету.» Она не продается за червонное золото, не покупается за серебро. Не годятся самородки Офира, не идут самоцветы — оникс или сапфир. Рядом с ней дешевы вещицы из золота или стекла. На драгоценный сосуд она не меняется. О кораллах и хрусталях нет и речи. Мудрость дороже жемчуга. По сравнению с ней ничто и топаз из Куша, грош цена чистому золоту. Так откуда все‑таки берется мудрость? Где ее находить, отыскивать? Она недоступна живому глазу, от птиц небесных запрятана. Аваддон и смерть говорят: «Мы слышали о ней краем уха.» Путь к ней знаком одному лишь Богу. Где она — это ведает Он один. До конца земли простирается Его взор. Он видит все, что происходит под небом. Когда Он разгон придавал ветру, берега отмерял воде, Дожди навешивал над полями, молниям прочерчивал путь, Тогда‑то Он и отметил и оценил светлую мысль, измерил и взвесил мудрость. И сказал человеку: «Мудрость — это страх Господень, а разум — отказ от зла»».

Иов продолжал свою речь: «Нет, не вернутся те дни, когда хранил меня Бог. Бывало над моей головой носил Он лампу и я в Его свете смело шагал сквозь тьму! Добрая это была пора! Милость Божья частенько наведывалась в мой шатер. Рядом всегда был Крепкий. Дети мои росли у меня на коленях. По молоку ступала моя нога. Елей для меня точился из камня. Я выходил и шел к городским воротам, садился посреди площади. Юноши, завидев меня, расступались. Старики не смели присесть. Старейшины прекращали спор, смолкали на полуслове. Осекались голоса городских властей, немели их языки. Слушали они меня не дыша, ждали моего совета. После меня не было разногласий. Слова мои падали на них, как роса. Они были рады им, как первым дождям; собирали их, как последние капли ливня. Моя улыбка была им счастливым сном, свет на моем лице — облегчением. Пути указующий — вот кто я был для них: глава державы, князь со своей дружиной, утешитель плачущих. Ухо слышало меня — одобряло, глаз видел — радовался. Я вызволял несчастного горемыку, спасал забитого сироту. Отчаявшийся благословлял меня. От сердца вдовы шло мне благодарение. Правда была мне рубахой. Правый суд был мне тюрбаном. Слепому я заменял глаза, паралитику — ноги. Нищему я был отцом, бродяжке — в суде ходатаем. Я челюсти сокрушал злодеям, добычу вырывал у них из зубов. Я думал: умру я в своем гнезде по прошествии многих дней, как птица Феникс. Корни мои в воде омочились, на моих ветвях ночует роса. Слава моя высока. Лук в моей руке сидит крепко.

И вот от юнцов я должен терпеть насмешки. Да их отцам я не дал бы ночевать с собаками овчаров! Толку мне от них никакого. Была у них сила, да вся вышла. До крайности доведены они голодом и нуждой. По ночам гложут они сухую землю, В зарослях объедают молодую завязь, солодковый корень — тоже их пища. Люди к себе их близко не подпускают, криками отгоняют их, как жулье. Живут они в суходолах, в норах среди камней. Кустарник оглашается их звериным ревом. Копошатся они в терновнике — Пустой, безымянный сброд, выброшенный из жизни! Вот кому я нынче смешон, у кого я стал поговоркой. Они презирают меня, брезгают моим видом, плюют в мою сторону. Сделал Бог, что лопнула моя тетива — и они обнаглели. С правой руки терплю нашествие. Нечисть ведет осаду, Навалилась, растоптать меня хочет. Остановить ее некому. Накатилась лавина, пробила брешь, ворвалась. Ужас идет за ужасом. Как ветер, развеялось мое имя. Жизнь моя уплыла, как облако. Бежит от меня моя душа. Доконали меня дни погибельные. По ночам мозжат мои кости. Жует меня без устали боль. Бог, как рубаха, всего меня обхватил. Душит, как узкий ворот. Столкнул меня в самую грязь, сравнял с золой, с пылью. Зову Тебя — Ты не слышишь, встаю — смотришь поверх головы. Казнишь меня казнями. Тяжела мне Твоя рука. Хватаешь меня, бросаешь на ветер. Носит меня, крутит вихрь. Ты повел меня, как я вижу, в дом смерти — туда мы и так все придем. Нет бы тебе снять с меня свою руку, ответить на страдальческий вопль! Я ли не соболезновал горемыке? Не моя ли душа казнилась участью бедняка? На чаяние добра поспешило зло. На ожидание света прибежала темень. Недра мои кипят — нет спасения. Задавили меня дни печали. Черен я не от солнца. К людям иду: помогите! Если я кому и брат, то шакалу; если кому и друг, то сове. На коже моей — черная шелуха. Как в печи, обуглились мои кости. Струны мои не звенят — рыдают. Свирель моя не поет — в голос плачет.

Я дал зарок: не заглядываться на красоток. Но что за жизнь получил я от Бога с Его высот! Что за судьбу посылает мне свыше Крепкий! Если кому беда — почему не обидчику? Если кому лихо — почему не злодею? Он что, вовсе меня потерял из виду, не сверяет моих шагов? С плутами я не знавался, не терся среди мошенников. Божьи весы правду показывают — пускай покажут мою безвинность. Стопа моя не вихляет, око мое душе моей не указ, руки мои — без пятна. А не то пускай весь мой урожай съест другой. Пускай он с корнем вырвет мои побеги! Душа моя из дому не рвалась и у чужих дверей я за женщиной не охотился. Не то пускай моя жена идет молоть в другом доме, пускай с ней живет чужой! Все это — непотребный срам, наказуемое бесчинство. Это — огонь, пожарище Аваддона, сожжение всего, что посеяно. Челядь свою я не тиранил, жалоб не пресекал. Иначе, что буду делать, когда Бог кликнет? Как отвечу на Божий взор? Нас всех сотворил во чреве один Создатель. И меня, и их в утробе слепил тот же Бог. Просьбе нищего я не отказывал, вдовья слеза из-за меня не лилась. Свой ломоть я не съедал в одиночку, а делил его с сиротой. Да, я смолоду был отцом сироте, с юности оказывал помощь вдовам. Встречался мне и оборвыш, и нищий в обносках — Оба благословляли меня за теплые вещи из шерсти моих овец. Если хоть раз на потеху черни я руку поднял на сироту, Пускай у меня плечо вывихнется из лопатки, по локоть отсохнет моя рука. Тяжким страхом Божьим я обмираю. Мне пред величьем Бога не устоять. Не доверял я золоту, не полагал серебро спасением, Не трясся над сундуком, сколько бы добра не добыла моя рука. Во все небо сияет солнце, луна царственно шествует — Не в их сторону душа моя смотрит, поцелуев с моей руки я им не бросал. Делать это — грех наказуемый, отречение от Всевышнего Бога. Не желал я гибели моему врагу, без радости я смотрел на его горе. Уста мои опасались греха: врага проклятием не губили. В моем шатре не раз говорилось: «Кто только здесь досыта не едал!». Странника я не выталкивал за порог. Двери у меня перед скитальцем не затворялись. Тайных грехов, как у других, за мной не водилось. Я не из тех, кто кривит душой. Не было у меня причин стыдиться людей, прятаться от сородичей, запираться в доме. Как же на все это можно закрыть глаза? Я все сказал — пусть теперь говорит Крепкий. Пусть мой Истец в свитке сделает свою запись. Этот свиток будет мне как награда, как венок на голове победителя. В каждом шаге перед Ним отчитаюсь. Пройдусь перед Ним словно князь. Но если из-за меня стонет пашня и слезами полита борозда, Если я труд работника не оплачивал, разорял земледельца, Пускай вместо пшеницы растет у меня репей, пускай ячмень мой заглохнет в чертополохе». На этом кончаются речи Иова.

Трое друзей перестали спорить с Иовом. Иов считал, что правда на его стороне, стоял на своем. И тогда распалился гневом Элигу, сын Барахела, Бузов отпрыск из племени Рам, распалился на Иова — за то, что Иов посчитал правым самого себя, а не Бога. Распалился он и на трех друзей — за то, что они не нашлись с ответом, хотя и видели, что Иов неправ перед Богом. Все они были старше Элигу, поэтому он до сих пор в спор не вступал. Но ему показалось, что как раз тогда, когда нужно было возразить, они прикусили язык, — и он не стерпел. И вот Элигу, сын Барахела, Бузов отпрыск, вступает в спор: «Я молод, а вы — почтенные старцы. Я все робел, на свое мнение не отваживался. Я думал: пусть говорит зрелость, пусть разуму учит старость. Но все же человек — это Божий дух, разум в него вдыхает Крепкий. Мудрость — не от замшелости и здравый рассудок — не от ветхости. Меня тоже стоит выслушать. И вот что я вам скажу. Я рассмотрел все ваши доводы, все возражения И понял: никто из вас в споре Иова не разбил, никто не одержал над ним верха. Только не говорите: подумаешь, какое дело! Не справился человек — совладает Бог! Жаль, что не со мной спорил Иов, я бы ответил ему не так. Вы совсем уже пали духом, все слова растеряли, не знаете, чем возразить. Чего еще ждать, когда у спорщиков отнялась речь и кончились доводы? Ладно, теперь моя очередь вступить в спор. Скажу, что думаю. А говорить есть о чем. От мыслей меня всего распирает. Вот-вот разорвусь, как мех с молодым вином. Пока не выскажусь, не придет облегчение. Ну что ж, в добрый путь! На лица взирать не стану, ни перед кем заискивать не хочу. Заискивать стыдно. Убей меня на месте, Творец, если не посмотрю на стыд!

Слушай же, Иов, что скажу. Постарайся не пропустить ни слова. Начинаю речь, задаю голове работу. В душе у меня любовь к правде, в словах — непредвзятое мнение. Создал меня Божий дух. Жизнь вдохнул в меня Крепкий. Возражай, если можешь. Соберись с мыслями, дай мне отпор. Перед Богом мы одинаковы. Я, как и ты, сотворен из пыли. Пугать тебя я не буду. Давить на тебя не собираюсь. А твои слова еще звучат у меня в ушах. Я и сейчас слышу каждое слово. Ты говорил: «Я чист, без греха, вины за собой не знаю, не терплю зла. За что же Бог напустился? Записал меня во враги, Ноги забил в колодки, без надзора шагу ступить не дает.» Вот уж где ты неправ! Скажу так: разве Бог — человек, а не выше? Отчего так бесит тебя, убивает скупость Его ответов? Бог говорит раз и, если Его не услышали, во второй раз — Во сне, в сумеречных видениях, в провалах спящего мозга, в дреме очей. На уши наговаривает, ужасает предвестием. Он отбивает охоту делать зло, усмиряет гордыню — И так отводит от края пропасти, держит по эту сторону жизни. Или вот. Лежит в постели больной с ужасной болью в костях. Сама мысль о еде ему отвратительна, лакомств не принимает душа. Тело его иссохло. Неприметная прежде кость вылезла. Душа ищет смерти, жизнь — на краю могилы. Откуда ни возьмись — ангелхранитель. Этот, один из тысячи, знает, что делать. Он защитит его перед Богом, скажет: «Не толкай его в гроб. У меня есть выкуп.» И восстановится его молодая стать, тело заново наберет силу. За предстояния помилует его Бог, к себе приблизит. Будет ему оправдание. Душа его запоет, и он скажет: «Грех на мне. Правду я извращал, и не было за это мне кары. Но душа моя сбереглась, не сгинула, жизнь моя увидела свет.» Все это ему сотворяет Бог — дважды, а то и трижды Из бездны душу его выносит, возвращает его к жизни. Слушай, Иов, запоминай. И пока говорю — ни слова! Найдешь, что сказать, скажи. С толком возразишь — обрадуешь. А нет — слушай, помалкивай, набирайся ума».

Элигу продолжал говорить: «Слушайте, трезвые умы, что скажу. Навострите уши, умные головы. На слух пробуют слова, на язык — пищу. Давайте все согласимся: вот правда. Давайте все скажем: вот добро. Иов сказал: «Я прав, а Бог лишает меня всего. За правду сочтен лжецом, без вины к смерти приговорен.» Ну что за человек этот Иов! Ему кощунствовать — что воду пить. Друг злыдням, свой неслухам. Ведь это его слова: «Что толку угождать Богу?» Слушайте, люди сведущие! Бог никогда не сделает зла. Крепкий не сотворит неправды. Бог воздает по заслугам. Какие дела творишь, такой иск и предъявит. Чего Бог не сделает, так это зла. Крепкий не извратит правды. Кто всю эту землю Ему доверил? Кто Ему отдал весь этот мир? Втяни Он в себя свой дух, возьми обратно дыхание, На земле сразу исчезнет жизнь, человек опять станет пылью. Если умен — не затыкай ушей. Сам подумай, Как такой властью распорядился бы враг правосудия? За что обижаться на Крепкого Праведного? От Него не уйдут ни царь-негодник, ни сановник-плут. Он не дает поблажек высокому чину, на одну доску Он ставит богатого и бедняка. Все они — Его творение. Среди ночи приходит смерть. Хватит вельможу удар — и вмиг уберется. А как был велик! И спросить не с кого. Божий надзор — на всех путях человека. У Него на виду каждый его шаг. Нет такой черной ночи и темени, где сумел бы скрыться злодей. О сроках Бог не оповещает, не говорит, когда состоится суд. Самых могучих Он без расспросов бьет насмерть, на их место ставит других. Он знает их подноготную и в одну ночь сразу сбивает с них спесь. Бьет их прилюдно, как преступников; истязает, казнит на площади — За отступничество от Бога, за отказ идти по Его стопам. Это на них пришла к Нему жалоба от обиженных. Дошел до Его ушей вопль угнетенных. И если Он промолчал — кто Его обвинит? Своего присутствия не обнаружил — кто осудит? О людях, народах Он думает и без того: Мошеннику преграждает путь к власти, не дает ему обмануть людей. Что тебе стоит сказать Богу: «Я провинился. Больше не буду. Не так рассуждал. Научи, как нужно. Грех делал. Больше не сделаю.» А ты: нет вины — нет наказания. Но это ты сам так решил. Бог знает другое. Умный слушатель со мной согласится, человек с головой скажет моими словами: Иов не знает, что говорит. Его речи лишены здравого смысла. Не зря свалилось на него столько горя. За такие его злые речи надо бы и добавить! К тому же он еще и скандалит: бьет в ладони, заглушает наши слова, а сам что ни скажет, все против Бога».

Элигу продолжал говорить: «Не много ли ты на себя берешь? Это вот что за речи: „Прав я, а не Бог»! И еще: «Что ни делай — какая разница? Согреши я, чем было бы хуже?». Сразу тебе отвечу. Заодно пусть послушают и твои друзья. Подними взор, посмотри в небо: насколько выше тебя облака! Какой урон Богу от твоего греха? Чем Ему досадит твое преступление? Что за счастье Ему — твоя праведность? Что она Ему за подарок? Твой грех — на уровне человека. Твоя правда не выше правды людей. Сколько их стонет от множества притеснений, просит защиты от угнетателя! Но никто не взывает: «Где Бог? Где Творец, создавший песню в ночи, Над зверем возвысив наш ум и над птицей в небе — наш разум?» Они вопят о своем — и нет им ответа за их вздорное несмирение. Все зря! Бог и бровью не поведет, не услышит Крепкий. Вот и ты говоришь: Бога не видно, дела Он рассматривает слишком долго, Гнев Его медлит и злодеи действуют безнаказанно. Речи твои, Иов, бестолковы. Много слов, а смысла — ничуть».

Элигу продолжал говорить: «Постой — сейчас я приведу тебе новые доводы в пользу Бога. Начну, пожалуй, издалека и сразу отдам должное моему Создателю. Мои слова — неподдельны, знание — подлинное. Бог не унижает своим могуществом. Он просто дает понять, что оно есть. Он жизнь отравляет злыдням, страдальцев восстанавливает в правах. Всегда помнит о праведниках: возвышает их до царей, до престолов. И если они в цепях и, как удавка, душат их беды, То это указание на их злые дела и на их гордыню. Прямо им в уши Он говорит слова вразумления: откажитесь от спеси! Если согласны внять и ответят кротостью — в довольстве пройдут их дни, в радости — все их годы. А нет — от меча погибнут, умрут в потемках ума. Злыдни Им недовольны, пощады не просят у Него и в смертях. Душа их умирает в юности, в сраме истрачивается их жизнь. Страданием Он спасает несчастных, посылает им боль — и тогда слышат. Тебя Он вывел на вольный простор из теснины, лучшими яствами уставил твой стол. Да только ты взял сторону неслухов — и вот тебе суд, вот тебе приговор! Смотри, чтоб не подбила тебя на грех тугая мошна и не задумал ты откупиться! Не вызволит тебя твое золото, никакими силами не спасешься. Не думай, что ты одних уберешь, а других, своих, на их место поставишь. Смотри, не прельщайся злом — это еще хуже нынешних горестей. Ничего нет сильнее Божьей силы. Где еще найдется такой наставник! Кто Ему подскажет, как поступить? Кто Его поправит: «Нет, делай не так!» Потрудись прославить Его дела. Люди песни о них слагают. Не заметить их просто нельзя: их всем отовсюду видно. Бог превышает наш разум. Число Его лет ужаснет любую смелую мысль. Он капли воды подберет и процедит, вернет дождем. Облака истекают струями, дают сколько нужно влаги. Так Он кормит народы, всем доставляет насущный хлеб. Кто просчитает хождение туч, силу громов из Его чертогов? Светом Он заливает тучи, погружает в них вершины гор. В руке Он сжимает молнию, говорит ей, куда ударить. Гнев Его вызывает бурю, гром гласит о негодовании.

Сердце мое мрет и падает. Слышите, прогремел Божий голос! Раскатилось — прямо из Его уст. Грохот — через все небо, молния — до конца земли. Вслед за молнией грянет гром, Божий обширный голос, и длится, пока все не услышат. Страшным голосом Бог потрясает землю. Величие Божьих дел умом не обнять. Он снегу скажет: «Вались на землю!» И ливню: «Лей что есть сил!» Прекращаются все работы — и люди знают, кто всему делу на земле голова. Зверь зарывается в норы, залегает в логове. Из укрытий выходят грозы. С ветреной погоды начинаются холода. Божье дуновение сотворяет лед, сковывает водные глади. Он тучи отягощает влагой и сыплет оттуда молнии. По Его воле совершается круговорот, творится Его дело на обитаемых землях — То Божьей карой, то милостью — как повелит. Ты только подумай, Иов, до чего удивительны Божьи дела! Знаешь ли ты, как Он движет тучи, как пронзает их молниями? Знаешь ли ты, на чем висят облака? Что за чудо — совершенство Божьего разума! Под южным ветром цепенеет земля и ты задыхаешься в своих одеждах. Ты ли с Ним выковал небеса, поставил их, как литое зеркало? Научи нас, что Ему сказать. Мысль наша блуждает во мраке. Просить разговора с Ним — значит просить смерти. Ветер развеял тучу, и в чистом небе солнце слепит глаза. Божья гора взялась золотым огнем. Дивно устрашение Божье! Крепкий непостижим. Потрясает сила Его правды. Нет, никого не губит Его вечная правота. Но бойтесь Его, люди, страхом Божьим! Никакая мудрость вас не спасет».

И отвечал Господь Иову из бури: «Кто ты такой, чтобы затемнять Мою мысль своим вздором? Затянись поясом, храбрец, подойди ко Мне! Я буду спрашивать — ты отвечай. Где ты был, когда Я землю устраивал? Говори, если так умен! Ты что, не знаешь, кто положил ей предел? Кто шнуром отбил ей границы? Во что уперлась она устоями? Кто заложил краеугольный камень — К восторгу утренних звезд, на радость сынов Божьих? Кто откатил назад море, когда оно разлилось? Кто одел его облаками, спеленал густыми туманами, Разметил его границы, поставил ворота с засовами, Сказал: «Плещи досюда, не дальше. Это твой край»? Ты хоть раз назначал утро, указывал заре, с какой стороны встать, Где взяться за край земли и стряхнуть злыдней? Она обрисует холмы, как печать на землю наложит, испещрит ее, как халат, Света злодеям не даст. Занесут руку — сделает, что рука отсохнет. Спускался ли ты к исподу морей, ходил ли по руслам бездны? Отворялись ли перед тобой врата смерти? Видел ли ты за ними тьму и обморок? Понимаешь ли ты всю ширь земли? Объясни, если понимаешь. Где дорога к покоям света? Откуда приходит тьма? Как ты вернешь их домой, каким путем поведешь обратно? Все‑то ты знаешь! Ты им ровесник — вот как долог твой век! Входил ли ты в кладовые снега? Видел ли ты в Моих хранилищах град? Я берегу их на время смуты, на день сражения и войны. Как разветвляются молнии? С какого распутья расходится по земле восточный ветер? Кто сток отворяет ливню, мостит дорогу грозе? Кто уводит дожди в заброшенный суходол, орошает пустыню, Льет воду на дикую пустошь, сообщает травам ускоренный рост? Чье порожденье дожди? Чье творение росы? Кому обязан своим появлением лед? Кто сыплет с неба на землю иней? Не без причины вода становится камнем, твердеет зеркало вод. Свяжи-ка в узел Стожары, расслабь Орионов пояс! Можешь ли ты выпасать череду созвездий? Выводить Медведицу с ее детенышами? Не ты изобрел устройство небесных сфер и не твоим законам подчинены земные пространства. Услышат ли тебя облака? Ответят ли тебе ливнем? Прилетят ли на твой зов молнии? Ударят ли, куда скажешь? Кто учреждает весенний паводок? В чьих руках тайна дождя? Чья мысль взвесила облака? Кто с неба опрокидывает сосуды, Пыль превращая в жижу, забивая грязью канавы? Ты ли добычу бросаешь львице и кормишь весь выводок В тесном логове, в укрытии под кустом? Кто дает пищу ворону, пока верещат Божьи птенцы, разевая пустые клювики?

Твое ли дело сроки рождения горных коз? Твоя ли забота думать о стельных ланях? О том, сколько месяцев носить важенке, когда ей телиться, Присесть, обронить теленка, освободиться от тяжести? О том, как теленок растет, крепнет на воле, пока не уйдет от матери и уже не вернется? Кто выпустил диких ослов на волю? Кто отвязал онагров? Я дал им жилище — пустыню, среду обитания — солончаки. Их смешит городская сутолока, удивляет гиканье погонщика. Бродят они по горным пастбищам и рады каждой былинке. Не захочет тур на тебя работать, ночевать у тебя в стойле. На веревке не поведешь его к борозде. Не станет он боронить твою пашню. Напрасно ты понадеешься на его могучую силу. Не возьмет он на себя такой труд. Глупо мечтать, что соберет он посеянное, хлеб на гумно тебе ссыплет. Весело бьет крылом страус: перышки хоть куда! Яйца он кладет прямо на землю, оставляет греться в песке. Так ли уж он знает, что никто не наступит, дикий зверь не раздавит? Птенцы ему безразличны, словно чужие. Что с ними будет, не его забота. На это ему Бог ума не дал, здравой мысли не сообщил. Зато, когда бежит он задрав голову, рядом с ним смешны конь и всадник. Ты ли силу даешь коню, холку его украшаешь гривой? Он скачет, как огромная саранча. Твоя ли это заслуга? Ужасен его могучий храп. Его копыто яростно роет землю. Коню не терпится в бой. Неустрашим. Опасность ему смешна. Меч ему не угроза. Гремит у него на боку колчан, вокруг сверкают мечи и копья. Вскачь он проносится по земле, при звуке трубы срывается с места. Вторит трубе неистовым ржанием. Еще издали он чует сражение: слышит команды, рев голосов. По твоей ли воле реет ястреб, на южный ветер опирает крыло? По твоему ли слову взмывает орел, гнездо себе вьет над кручей, Облюбует себе скалу и там живет? Крутая вершина ему безопасный дом. Оттуда он выслеживает добычу. Далеко видят его глаза. Птенцов он питает кровью. Где падаль, там он». Господь сказал Иову еще такие слова: «Вот спорщик! Такой поправит и Крепкого. Что ж, раз препираешься с Богом — ответь Ему!». И Иов ответил Господу: «Это мне‑то, ничтожному, отвечать? Нет, закрываю рукой уста. Я осмелился раз — и того много. А второй раз — это уже слишком».

Господь отвечал Иову из бури: «Затянись поясом, храбрец, подойди ко Мне! Я буду спрашивать — ты отвечай. Ты, значит, недоволен Моим судом? В свое оправдание вину Мне приписываешь? Ты разве так же силен, как Бог? Разве твой голос гремит подобно Божьему голосу? Укрась же себя величием, блеском, облекись в сияние славы. Дай волю кипящему гневу, поведи оком — окороти неслухов. Поведи оком — раздави, уничтожь их на месте, Зарой их всех разом в землю, заточи их в черную тьму! Тогда и Я соглашусь с тобой: сильна десница твоя — спасает. Смотри: в одно время с тобой Я сотворил Бегемота. Ест он траву, как вол. Бока его — средоточие мощи, брюхо его — сплетение мускулов. Хвост у него — торчком, как кедр. Бедра его — клубок сухожилий. Кость его — как медная песть, нога его — как железная свая. С него начинается Божий путь. Меч ему страшен только в руке Создателя. Он пасется вблизи холмов, где резвятся дикие звери. Он нежится в зарослях лотоса, зарывается в тростник на болотах. Лотос дает ему тень, тальник склоняется над ним с берега. Иордан вздувается — он не встает. Поток хлещет в пасть — ему хоть бы что. Кто зацепит его за глаз, ухватит за нос? Попробуй-ка на крючок изловить Левиафана, петлю набросить ему на язык, Кольцо продеть ему через нос, сучком проткнуть ему челюсть! Много ли ты услышишь от него жалоб, много ли кротких слов? Пойдет ли он на твои условия? Возьмешь ли его себе в рабы? Сделаешь ли из него забаву, как из щегла? Поведешь ли на поводке на потеху гурьбе девчонок? Пустят ли его на продажу торговцы? Поделят ли его тушу купцы? Ну-ка гарпуном проткни ему шкуру, острогой зацепи его за скулу! Пойдешь на него — запомни: это с ним твоя последняя встреча.

Один его вид убивает надежду. И думать не смей, Чтоб вызвать на себя такую грозу и выстоять, Вступить с ним в драку и уцелеть! Нет таких силачей у Меня под небом. Какими словами описать красоту и прыть его могучего тела? Кто распахнет его латы, раздвинет его двойную броню? Кто разомкнет врата его пасти? Там — ужас по всему кругу зубов! Его спина — щит на щите: все крепко сколочены, сбиты намертво, Надежно друг с другом сцеплены, не гуляет меж ними ветер. Крепко стиснуты их ряды, никакая сила их не разнимет. Его чих — как удар молнии. Его взгляд — как сполох зари. Пасть его пышет жаром, рассыпает искры. Из ноздрей его валит пар, как из кипящей чаши. В пасти его бушует огонь, дохнет — и возгорается уголь. Мощью налилась его шея. Ужас скачет прежде его копыт. Как монолит, набрякли его бока, не шелохнутся. Сердце его увесисто, как булыжник; неповоротливо, как исподний жернов. Когда он встает, теряются храбрецы, душа уходит у них в пятки. Меч от него отскочит, не возьмет его ни пика, ни копье, ни рогатина. Железо ему — что пук соломы, и медь — что трухлявый сучок. От стрел он не побежит, праща ему — что щекотанье соломинкой. То же самое — палица. И не смеши его потрясанием дротика. Под брюхом у него — острая черепица. Он волочит ее по грязи, как борону. Пучина вокруг него — как кипящий котел; топь клокочет, как на огне масло. Тянется за ним светящийся след: можно подумать — седая прядь бездны. Нет у него на земле соперников. Этому зверю неведом страх. Все спесивое перед ним робеет. Над всей горделивой тварью он царь!».

Так отвечал Иов Господу: «Я понял: на все Твоя воля. Неоспорима Твоя власть. Кто я такой, чтобы затемнять Твою мысль своим вздором? Я спорил, не понимая простых вещей. В Твоих чудесах не видел чуда. Послушай же, что скажу. Я буду спрашивать — Ты отвечай! Я слышал о Тебе, но что я знал? Зато теперь я вижу Тебя своими глазами — И от всего отрекаюсь, пыль и пепел сыплю на себя в раскаянии». Закончился разговор Господа с Иовом, и Господь сказал Элифазу из Темана: «Я сердит на тебя и на двух твоих друзей. Вы не сказали обо Мне настоящей правды. А вот раб Мой Иов сказал. Возьмите семь быков и семь баранов и ступайте к рабу Моему Иову и принесите за себя жертву всесожжения, а раб Мой Иов за вас помолится. Эту молитву Я приму и не стану карать вас за то, что вы не сказали обо мне настоящей правды, которую сказал раб Мой Иов». И тогда Элифаз из Темана, Билдад из Шуаха и Зофар из Наамы пошли и сделали, как велел Господь. И Господь принял молитву Иова. Благодаря этой молитве Господь вернул Иову утраченное имущество. Господь дал Иову вдвое против прежнего. И собрались у Иова все его братья и сестры и все его прежние друзья и пировали у него в доме и утешали его после всех тех напастей, которые он претерпел от Господа. Каждый подарил ему по золотой кесите и золотому кольцу. Господь благословил оставшиеся годы жизни Иова больше, чем прежние. Теперь у него было овец четырнадцать тысяч, верблюдов шесть тысяч, волов тысяча пар и ослиц тысяча. У него родилось семь сыновей и три дочери. Одну дочь он назвал Горлинкой, другую — Корицей, а третью — Красеной. На всем Востоке не сыскать было таких красавиц, как дочери Иова. Отец выделил им наследство наравне с братьями. Иов прожил еще сто сорок лет и успел увидеть своих детей и внуков до четвертого поколения. Иов пожил свое и умер, насытившись жизнью.