1) Тогда Иосиф не мог более удерживаться. В этой главе Моисей рассказывает о том, как Иосиф открылся своим братьям. Прежде, по его словам, Иосиф с великим над собою усилием придавал лицу суровый и неумолимый вид. Теперь же сила любви к братьям, которую он подавлял, когда угрожал им, с великим напором изливается из его души. Отсюда ясно, что и раньше в его сердце не таилось никакой злобы или жестокости. Иосиф тогда даже разрыдался. Но при этом своей чувственностью и ранимостью он заслуживает большей похвалы, чем заслужил бы, если б смог себя сдержать. Так что глупы стоики, утверждающие, что быть немилостивым — добродетель. Ведь, если бы Иосиф тогда сохранил безучастный вид, кто не назвал бы его бесчувственным человеком с каменным сердцем? Ныне же в этом неистовом излиянии чувств выдает себя как его героическое великодушие, так и данная от Бога сдержанность, благодаря которой он победил гнев и ненависть, пылко возлюбив людей, которые прежде, не потерпев от него никаких обид, преступно сговорились погубить его. Затем Иосиф велит всем выйти. Но не потому что стыдится за свой народ (ведь немного позже он признает, что это — его братья, и не станет возражать, чтобы слух об этом дошел до царя), а потому что, щадя их стыдливость, не хочет, чтобы их отвратительное преступление обрело огласку. Так что его желание скрыть их позор — далеко немаловажная часть проявленного им милосердия к братьям. И свидетелей Иосиф повелел удалить именно для того, чтобы ничто не стесняло его в деле их моральной поддержки. Причем Иосиф пощадил своих братьев не только тем, что не выдал их преступления, но и тем, что, оставшись с ними наедине, воздержался от суровых слов и удостоил их дружеского утешения.
3) Я — Иосиф. Несмотря на то что Иосиф уже явил братьям яркий образчик кротости и любви, когда открыл им свое имя, они испугались так, словно в них метнули молнию. Ведь они прекрасно понимали, чего заслуживали. Поэтому власть Иосифа показалась им тогда столь устрашающей, что единственное, о чем они могли подумать, — это о ждущей их смерти. Иосиф же, видя, что страх уже вогнал их в оторопь, больше не упрекает их, а, наоборот, старается утихомирить их волнение. Он ласково разговаривает с ними до тех пор, пока к ним не возвращаются спокойствие и радость. И этот случай показывает нам следующее: тем, кто смирился, искренне устыдившись своих грехов, ни в коем случае нельзя позволять унывать и падать духом. Пока грешник глух к упрекам, беспечно себе льстит, нагло отвергает все увещевания или использует лицемерные самооправдания, к нему надо относиться весьма строго. Но как только он падает ниц, трепеща от осознания своих грехов, от строгости следует тут же отказаться. По крайней мере, ее должна сменить сдержанность, дающая падшему надежду на прощение. Поэтому, чтобы строгость наша всегда была законной и уместной, обратим внимание на чувства, сначала сокрытые в сердце Иосифа, а затем, в должное время, излившиеся наружу.
4) Подойдите, прошу, ко мне. Иосиф дружески предлагает братьям обняться с ним. И предложение это было действеннее любых слов. Но одновременно Иосиф, по мере своих сил, успокаивает их волнения и страхи ласковыми словами. Он разговаривает с ними так, что, с одной стороны, кротко порицает, а с другой — тут же утешает. Причем утешение здесь явно преобладает, так как Иосиф видит, что без него его братья быстро впадут в отчаяние. Упомянув же о том, что его продали в рабство, Иосиф вспоминает о прошлом не для того, чтобы препираться и жаловаться, а потому что грешникам полезно осознать свои грехи, лишь бы после этого их не обуял чрезмерный, ведущий к унынию, страх. И поскольку его братья уже и так были напуганы, Иосиф и старается, в первую очередь, исцелить нанесенную их душам рану. Сюда же относится и повторение слов о том, что Бог послал его ради их спасения, что по тому же замыслу Божию он оказался в Египте, дабы они выжили, и что, наконец, вовсе не они, а сама десница Божия в должное время привела его в Египет.
8) Не вы послали меня сюда. Это — замечательный отрывок, из которого следует, что человеческая злоба не может расстроить правильный порядок до такой степени, чтобы помешать Богу направить хаотичные порывы этой злобы к доброй цели. Мы также узнаём, как именно и для какой цели следует размышлять о провидении Божием. Когда о провидении рассуждают любопытствующие люди, они не только, забыв о его цели, запутывают и извращают все, что с ним связано, но и, издеваясь над справедливостью Божией, выдумывают всевозможные глупости. Их наглость приводит к тому, что даже некоторые благочестивые и кроткие желают, чтобы эта часть учения не упоминалась вовсе. Ведь, как только провозглашается, что Бог держит в руках бразды правления миром, и что в этом мире все происходит лишь по Его изволению и согласию, те, кто непочтительно мыслит о тайнах Божиих, тут же начинают задавать разные, не просто глупые, но и вредные вопросы.
Однако, обуздывая эту мирскую несдержанность, не следует впадать в противоположную крайность и желать полной неосведомленности о том, что не только открыто в Слове Божием, но и весьма полезно нам знать. Добропорядочным людям стыдно признать, что смертные делают что-либо исключительно по воле Божией, так как дерзкие языки тут же возропщут, сказав, что Бог — автор греха, или что, в таком случае, исполняющим волю Божию нечестивым не следует вменять их грехи. Даже если бы эти богохульства и невозможно было опровергнуть, нам было бы вполне достаточно просто отмести их в сторону. Но в то, что подтверждено ясными свидетельствами Писания, следует, так или иначе, верить. Ведь, что бы ни замышляли люди, Бог с небес, несмотря на их ропот, управляет всеми их помыслами и делами. Больше того, Он осуществляет их руками Собственные постановления.
Добрые люди, не желающие давать повода нечестивым клеветать на справедливость Божию, разграничивают понятия, утверждая, что Бог кое-что желает, а кое-что просто попускает. Как будто при бездействии Божием у людей останется хоть какая-то способность что-либо делать! Если бы Бог только попустил увести Иосифа в Египет, Он не смог бы соделать его служителем спасения его отца и его братьев. А ведь именно это открыто провозглашается в обсуждаемом нами отрывке. Итак, да умолкнут все нелепые измышления о том, что лишь по попущению Божию, а не по Его замыслу и воле происходит зло, которое Он затем направляет к благой цели. Имеется в виду зло, связанное с человеческими намерениями грешить и преступать закон. И как порок в этом случае кроется в самих людях, так же на них и должна лежать вся вина. Бог же чудесным образом действует через них, дабы из их мути и грязи произвести на свет кристально чистую справедливость. Но способ, которым Он достигает этого, для нашего разума таинственен и непостижим. Поэтому неудивительно, если против этого восстает наша плотская распущенность. Но тогда тем тщательнее следует остерегаться попыток вместить бесконечную высоту замыслов Божиих в тесные рамки наших представлений о них. Итак, да пребудет незыблемой истина: когда человеческая похоть буйствует, безудержно кидаясь в разные стороны, ею руководит Сам Бог, направляя таинственной уздой ее порывы, куда Ему угодно.
Но одновременно следует помнить вот о чем: действия Божии настолько выверены, что ни в провидении Его нет изъяна, ни в декретах Его нет ничего похожего на человеческие пороки. Наглядное же подтверждение этой истины мы сами видим в изложенной здесь истории. Братья Иосифа продали его. Но зачем? Не затем ли, что хотели тем или иным способом его погубить? И то же самое дело приписывается Богу. Но цель Бога совершенно иная: паче чаяния обеспечить семье Иакова пропитание во время голода. Таким образом, Бог восхотел, чтобы Иосиф как бы умер на некоторое время, чтобы потом внезапно воскресить его из могилы как подателя жизни. А отсюда вывод: хотя и кажется, что Бог действует заодно с нечестивыми, между Его чудесными судами и их преступлениями — огромная пропасть.
А теперь задумаемся над словами Иосифа. Сказав о том, что вина братьев забыта, он, кажется, намеревался их утешить. Но известно, что, если Бог паче чаяния обращает ко благу то, что люди совершают ради зла, это отнюдь не снимает с этих людей вины. Разве помогло Иуде то, что его вероломство породило спасение мира? Но Иосиф, постепенно отвращая своих братьев от мыслей о совершенном ими преступлении, дабы развеять их чрезмерный страх не перелагает вину на Бога и не объявляет им об их невиновности, как станет еще яснее из последней главы этой книги. Суть в том, что человеческие поступки следует оценивать не по их результату, а исходя из того, исполнили ли люди свой долг, не посягнули ли на нечто вопреки заповеди Божией и не преступили ли границ своего призвания. Допустим, кто-то пренебрег женою или детьми, не проявив усердия в обеспечении их нужд. Ну что ж, хотя умереть они могут лишь по воле Божией, это никак не оправдывает бесчеловечности мужа или отца, нечестиво покинувшего тех, кого должен был опекать. Поэтому ничего не добьются те, кто, сознавая за собой зло, оправдывают свои грехи ссылкой на провидение Божие. И наоборот, всякий раз, как Господь противится злобе тех, кто хочет нам навредить, — и не только противится, но и обращает во благо потуги этой злобы, — Он умиряет, таким образом, порывы нашей плоти, делая нас более взвешенными и спокойными.
Итак, мы видим, что Иосиф правильно истолковал провидение Божие, заимствовав из него довод в пользу прощения своих братьев. Совершенное против него отвратительное преступление могло бы разозлить его и возжечь в нем жажду мщения. Но размыслив о том, что злобу братьев пересилила чудесная и необычная благость Божия, Иосиф, забыв о своей обиде, милостиво принимает тех, чью мерзость Бог соизволил покрыть Своей благодатью. Воистину, любовь — великая умелица покрывать грехи ближних, поэтому она охотно хватается за любой повод к отвращению или укрощению ненависти или гнева. Иосиф также понимает, что он избран Богом для того, чтобы помогать своим братьям. Поэтому он не только прощает причиненную ими обиду, но и — страстно желая исполнить перед ними свой долг — избавляет их как от страха и тревоги, так и от нищеты. Вот почему он утверждает, что поставлен, дабы они выжили, то есть для того, чтобы сберечь как их потомство, так и их самих через чудесное и достопамятное избавление. Называя же себя отцом фараона, Иосиф не превозносится в отличие от склонных к суете людей и не бахвалится своим богатством, а просто показывает, ссылаясь на величественный и совершенно неожиданный исход дела, что пришел в Египет не случайно и не по воле людей. Напротив, его высокий престол воздвиг сам чудесный замысел Божий, дабы, восседая на нем, Иосиф мог помочь как отцу, так и его семье.
9) Так говорит сын твой Иосиф. Это поручение Иосифа показывает, что он превозносит свою силу для того, чтобы еще больше воодушевить своего отца. Ведь известно, сколь медлительны и неповоротливы старики. Кроме того, святого Иакова было трудно уговорить оставить обетованное Богом наследие. Поэтому Иосиф, напомнив отцу о его нужде, напоминает ему и о поданной от Господа столь желанной помощи. Но спрашивается: как же всем присутствующим не пришло в голову пророчество, которому их должны были научить отцы, а именно: предсказание того, что они будут пришельцами и рабами на чужой земле (Быт 15:13)? Ибо Иосиф, кажется, обещает братьям в Египте сплошные услады, делая вид, будто впоследствии их не ждут никакие тяготы и невзгоды. Ну что ж, хотя Моисей ничего по этому поводу не говорит, считаю вполне вероятным, что Иаков помнил об указанном пророчестве. Ведь если бы его не сдерживали небесные узы, он ни за что бы не остался в Египте после окончания голода. И действительно, оставшись там по своей воле, Иаков предстал бы человеком, отвергнувшим упование на обетованное Богом наследие. Поэтому, не попытавшись вернуться в Ханаан лично и повелев перенести туда только свои останки, не призвав своих сыновей как можно скорее возвратиться на родину и позволив им остаться в Египте, Иаков поступил так не из-за беспечности, не из-за прельщения египетскими усладами и не из-за отвращения к ханаанской земле, а лишь для того, чтобы подготовить себя и свой род к жизни под игом той тирании, о котором ему рассказывал его отец, Исаак. Поэтому оказанный ему радушный прием Иаков, конечно же, счел удачей, но между тем никогда не забывал о том, что было предвещено его деду Аврааму.
16) И дошел до дома. То, о чем рассказывает здесь Моисей, с точки зрения хронологии предшествовало тому, о чем он говорил раньше. Ведь, прежде чем Иосиф послал приглашение отцу, слух о прибытии его братьев уже проник в царский дворец. Ибо без согласия царя Иосиф не посмел бы обещать братьям приют в Египте. Поэтому то, о чем раньше Моисей упомянул лишь вкратце, он излагает теперь подробно, а именно: что царь с радостью дал понять, сколь высоко ценит Иосифа, когда охотно разрешил поселиться его отцу и его братьям в лучших землях Египта. Из других же слов Моисея явствует, что пока Иосиф был жив, с израильтянами обращались весьма милостиво и дружелюбно. Ибо в первой главе книги Исход, ст. 8, зачинщиком тирании и жестокости назван следующий египетский царь, ничего об Иосифе не знавший.
22) Каждому из них он дал перемену одежд. Неудивительно, что Иосиф дал братьям все необходимое для путешествия. Но зачем было нагружать их деньгами и одеждой, если они должны были вскоре вернуться? Лично я уверен в том, что Иосиф поступил так ради своего отца и жен своих братьев, дабы им не было слишком тягостно расставаться с Ханааном. Он знал, что посланным им вестникам едва ли поверили бы, если бы те не несли с собой явные знаки его могущества. Хотя возможно, что Иосиф хотел тогда не только ублажить отсутствующих родственников, но и еще больше засвидетельствовать перед братьями свою к ним любовь. Но первая причина кажется мне более весомой, поскольку щедрее всего Иосиф одарил именно Вениамина. Что же касается смены одежд или сменных одежд, то Иероним перевел эту фразу как «двойные одежды». А другие толкователи, последовав за ним, перевели: «одежды разные». Но не знаю, насколько это обоснованно. На мой взгляд, речь, скорее, идет об изысканных одеяниях, в которые облачались для участия в свадьбах и прочих праздниках. Ибо думаю, что сменные одежды косвенно противопоставляются здесь одеждам повседневным.
24) Не волнуйтесь. Некоторые думают, будто Иосиф упрашивает братьев успокоиться, не терзаться напрасными страхами, а, наоборот, умиротвориться. Ибо глагол רגז иногда означает «бояться», а иногда — «волноваться». Но второе толкование больше соответствует контексту. Ведь известно, что дети Божии склонны не только прощать причиненные им обиды, но и заботиться о том, чтобы другие люди также жили в мире и согласии. Иосиф уже простил своих братьев. Теперь же он увещевает их не устраивать смуты. Ведь он вполне мог опасаться того, как бы кто-то из них, оправдывая себя, не попытался переложить вину за прошлое злодеяние на других и, таким образом, вызвать распрю. Ну что ж, подобной проявленной Иосифом человечности должны подражать и мы с вами, предотвращая по мере наших сил ссоры и словопрения. Ибо Христос требует от Своих учеников не только любить мир, но и быть миротворцами (Мф 5:9). Поэтому наше дело — своевременно устранять любой предлог и повод для ссор. Кроме того, усвоим: то, что Иосиф велит здесь своим братьям, Дух Божий заповедует всем нам, а именно: успокаивать и умиротворять друг друга. И поскольку, когда грешат все, одни обычно, оправдывая себя, перекладывают вину на других, мы должны научиться признавать и исповедовать вину собственную, не позволяя препирательствам между нами перерастать в ссоры.
26) И сердце его смутилось. Известно, что некоторые теряются и впадают в оторопь от внезапного и нежданного радостного известия. Поэтому кое-какие толкователи понимают сказанное о смущении сердца Иакова так, словно его внезапно охватило экстатическое оцепенение. Но Моисей имеет в виду иное: не доверяя своим сыновьям, Иаков метался тогда между надеждой и страхом. Известно, что люди, не уверенные в правдивости возвещенной им радостной вести, цепенеют и лишаются рассудка. Поэтому речь идет не просто о чувстве радости, а о некоем связанном с неопределенностью волнении, потрясшем сердце Иакова. Вот почему Моисей немного ниже говорит, что его дух ожил, когда, придя в себя и спокойно все обдумав, Иаков решил, что ему сказали правду. Он также показывает, что его любовь к Иосифу не угасла после долгих лет разлуки, поскольку, по его словам, он готов жить лишь для того, чтобы насладиться лицезрением своего сына. Ранее он приговорил себя к вечной скорби до самой своей смерти; теперь же, напротив, утверждает, что надеется умереть в радости и удовлетворении.
