Краткое содержание. В этом псалме Давид воодушевляет, призывает и приглашает всех благочестивых отважно сражаться под водительством Божиим и во всем слушаться Бога. Пророк также говорит, что Бог всегда пребудет его вождем, и что лично он ничего не предпримет без Его заповеди и призвания.
Песнь восхождения. Давида. 1. Господи! Не надмевалось сердце мое и не возносились очи мои, и я не входил в великое и для меня недосягаемое.
[Песнь ступеней. Давида. 1. Иегова, не надмевалось сердце мое и не возносились очи мои, и я не ходил в великом и от меня сокрытом.]
1) Иегова, не надмевалось... Поскольку Давид председательствовал в Церкви Божией, он — доказывая законность своего царствования и добиваясь послушания верующих — свидетельствует о том, что не притязал на что-либо по тщеславию или гордыне. Скорее, им руководили кротость и смирение, побуждая его подчиняться Богу. И это учение весьма полезно. Оно гласит, что самое надежное правило благочестивой жизни — довольствоваться данной от Бога судьбой, не притязать на большее и спокойно ждать призвания Божия. Человек, следующий этому правилу, не будет просить больше, чем позволено, не будет лезть не в свое дело, не будет стремиться к величию, но будет довольствоваться тем, что имеет. Кроме того, Давид, заявляя, что сердце его не надмевалось, указывает нам на источник человеческой дерзости. В самом деле, почему еще люди идут за своими вожделениями, повсюду снуют, учиняют смуты и так скоропалительны в своих поступках, если не потому, что их распирает гордыня? Так что, если убрать надменность сердца, все станут умеренными в своих желаниях.
Слова же «не возносились очи мои» означают, что ни жестами, ни выражением лица пророк не выказывал никакого признака гордыни в отличие от тех, кого Писание осуждает за надменный взгляд. Хотя сказанному можно придать более широкий смысл: Давид не только смирил свое сердце и не позволил себе тщеславиться, но и обуздал свои очи, не дав им потворствовать сердцу, когда оно хотело превозноситься. Итог сказанного в том, что вместе с сердцем Давид приучил к скромности все свои чувства. Фразу же «я не ходил в великом» необходимо отнести к его душе. Великая честь — быть не только пророком, но и царем, и даже сидеть на священном престоле Единородного Сына Божия, не говоря уже о прочих данных Богом преимуществах, отличавших Давида от обычных людей. Однако, довольствуясь своим положением и желая лишь служить Богу и Его Церкви, пророк справедливо утверждает, что «не ходил в великом». Хотя не стоит привязываться здесь к конкретному слову, и следующую фразу «от меня» следует относить ко всему великому, сокрытому и чудесному вообще. Итак, здесь идет речь не о том, пребывал ли Давид в уничиженном или возвышенном положении. Ведь ему было достаточно знать меру и не преступать границ своего призвания. И он считал неподобающим сделать даже шаг без повеления и заповеди Божией.
Но здесь надо отметить противопоставление между покорностью Давида и нечестивой дерзостью тех, кто, забыв о предписаниях Божиих, лезет не в свое дело и возлагает на себя чужие обязанности. Ведь если нами руководит Божие призвание, для нас не будет ничего сокрытого и великого, особенно когда мы готовы слушаться Бога во всем. А те, кем овладело тщеславие, неизбежно заблудятся в лабиринте. В самом деле, Бог соделывает тщетными те неимоверные усилия, которые дети мира сего прилагают для самопревозношения. Они суетятся, извращают по своей прихоти установленный в мире порядок и берутся за все подряд. Они гордятся своим остроумием и проворством, но если собрать и подытожить все их помыслы, то обнаружится, что в них нет ничего основательного. Причем те, кто не сдерживает себя и бежит впереди Бога, страдают от двух разных пороков. Одни лезут во все дела и подобны строителям, швыряющим кирпичи в небо; другие же — не выдавая своей несдержанности и следуя принципу: тише едешь, дальше будешь — просто забывают о Боге и с такой надменностью решают, что будут делать через десять или двадцать лет, как будто они — хозяева неба и земли. Они похожи на других строителей, швыряющих кирпичи не в небо, а в морскую бездну. Но даже если бы Бог в сто раз продлил им жизнь, они все равно не смогли бы эту бездну засыпать. Тот же, кто подчиняет себя воле Божией, во-первых, не будет ни на что посягать, а во-вторых, довольствуясь своим положением, будет идти с Давидом по ровной и прямой дороге.
2. Не смирял ли я и не успокаивал ли души моей, как дитяти, отнятого от груди матери? Душа моя была во мне, как дитя, отнятое от груди.3. Да уповает Израиль на Господа отныне и вовек.
[2. Не смирял ли я и не успокаивал ли души моей, как дитя, отнятое от груди матери, как дитя, отнятое от груди, душа моя. 3. Да уповает Израиль на Иегову отныне и вовек.]
2) Не смирял ли я. Здесь посредством красивой метафоры пророк поясняет вышеизложенную мысль. Он сравнивает себя с отнятым от материнской груди ребенком. Смысл сказанного в том, что, распрощавшись с заботами, тревожащими тщеславных, пророк возлюбил свою весьма скромную участь. Поскольку же поверить в это было сложно, он подтверждает свои слова клятвой, уже объясненной нами в другом месте и содержащей косвенное прошение. Давид также учит верующих сдерживать во время клятвы свой язык и не поминать напрасно имени Божия. Что же касается отдельных фраз, то «смирять душу, как дитя» означает «уподобляться в своей душе младенцу». Кроме того, здесь говорится о том, зачем пророк смирял свою душу. Он поступал так, чтобы успокоиться в молчании. В самом деле, глагол דוממתי происходит от דם, что значит «принуждать к молчанию». А слово «успокаивал» противопоставляется здесь той поспешности, с которой многие будоражат и взвинчивают как себя, так и окружающих.
В других местах сходство с младенцем указывает на какой-то порок. Когда Исаия (Ис 28:9) говорит: кого научу знанию? Отнятого ли от груди? — он с отвращением порицает народ за медлительность и слабоумие, словно этот народ был так же не способен к обучению, как и годовалый младенец. Но здесь сравнением с младенцами пророк восхваляет простоту, о которой говорил Христос в Мф 18:3: если не уподобитесь этому младенцу, не сможете войти в Царство Божие. Ведь нездоровые желания возникают в людях оттого, что они думают и беспокоятся о будущем больше положенного. Значит, фразу об успокоении своей души Давид добавляет не потому, что опирался на собственные силы, а потому что лелеял покой этой души и не позволял ей ничем тревожиться. Отметим также противопоставление между блужданием и неистовыми порывами тех, кто, не довольствуясь свой участью, решается на дерзкие поступки, и скромностью благочестивых, полагающихся на призвание Божие.
Заключительная же фраза псалма поясняет нам, с какой целью Давид утверждал, что никогда не следовал порывам плоти. Это — фраза, в которой он велит Израилю уповать на Бога. И сказанное можно было бы считать разрывом контекста, если бы для спасения Церкви не было так важно, что Давида посадил на царский престол Сам Бог. Ведь, зная об этом, верующие обретали уверенность в обетованном им благословении. Но самый лучший повод для надежды заключается все-таки в том, что мы, думая о себе трезво и скромно, желаем и ждем чего-либо лишь от нашего единственного Благодетеля и Судьи.
