Краткое содержание. Вначале Давид сообщает, сколь великая скорбь вынудила его жаловаться с таким пылом и несдержанностью. Пророк признаёт: приготовив себя к терпению и молчанию, он все же сделал то, чего никак не хотел, из-за тяжести своих страданий. Затем пророк приводит упреки, перемешанные с мольбами, свидетельствующие о наивысшем волнении души, из чего ясно, каких усилий стоила Давиду борьба с собственным отчаянием.
1. Начальнику хора, Идифуму. Псалом Давида. 2. Я сказал: буду я наблюдать за путями моими, чтобы не согрешать мне языком моим; буду обуздывать уста мои, доколе нечестивый предо мною. 3. Я был нем и безгласен, и молчал даже о добром; и скорбь моя подвиглась. 4. Воспламенилось сердце мое во мне; в мыслях моих возгорелся огонь; я стал говорить языком моим...
(1. Начальнику Идифуму. Песнь Давида. 2. Я сказал: буду стеречь пути мои, чтобы не согрешать языком моим; буду стеречь недоуздок у уст моих, доколе нечестивый стоит предо мною. 3. Я онемел в молчании, и молчал о добром; и скорбь моя возмутилась. 4. Воспламенилось сердце мое во мне; в мыслях моих возгорелся огонь; я стал говорить языком.)
Хорошо известно, что Идифум был одним из знаменитых певцов, упоминаемых в Священной истории. Поэтому мне кажется вероятным, что начальные слова псалма адресованы начальнику над певцами, происходившему из его семьи. Некоторые относят сказанное только к тональности исполнения и думают, что это — начало какой-то другой песни. Но подобное толкование весьма натянуто. Так же не устраивает меня и мнение других, воображающих, будто Давид жалуется здесь на какую-то болезнь. Действительно, если нет достаточных доводов, весьма глупо ограничивать общие положения чем-то одним и конкретным. Больше того, из описанных Давидом тяжких страданий можно заключить, что здесь идет речь либо сразу о многих скорбях, либо об одной, но самой невыносимой, продолжавшейся много времени. Надо придерживаться следующего: в этом псалме Давид не воспевает свою добродетель, не говорит, что желания, высказанные им Богу, соответствовали правилу благочестия, — скорее, он приписывает своей немощи тот порок, что не знал меры в своем страдании, и, поддавшись порыву, пошел на спор с Богом.
2) Я сказал: буду стеречь. Это обстоятельство подчеркивает остроту скорби Давида, решившегося на самые горькие жалобы вопреки своему первоначальному намерению. Итог сказанного в следующем: Давид решил, что будет молчать, и настроился терпеть. Однако сила страданий изменила его решение и исторгла из него слова, из которых явствует вся неумеренность его скорби. Глагол «сказать», как хорошо известно, часто означает не внешнюю речь, а возникающую в душе мысль. Поэтому иногда к нему добавляется фраза: «в сердце». Итак, Давид хочет сказать, что не притворялся мужественным перед людьми, но путем долгих размышлений собрался с силами перед Богом для перенесения любого зла. Следует отметить его усердие. Ведь пророк не напрасно остерегался с таким тщанием. Но, осознав свою немощь и зная, сколь многочисленные козни обычно строит сатана, он тщательно озирался вокруг и как бы везде поставил стражу, дабы искушение ни с какой стороны не проникло незамеченным в его душу. Поэтому доступ ему был бы всюду закрыт, если бы стойкость пророка не обрушилась и не пала под напором непомерно сильного страдания.
Слова же о том, что он «будет стеречь недоуздок у уст», надо понимать не так, словно Давид считал достаточным подавлять и скрывать в себе всё его тяготившее (ибо только притворяются те, кто внешним видом или речью выказывают кротость, а внутри раздуваются от гордыни), а так, что, поскольку нет ничего более скользкого, чем язык, пророк свидетельствует: он с великим усердием обуздывал свои чувства, чтобы даже из уст его не исходило никакое слово, выдающее нетерпение. Действительно, редким мужеством должен быть наделен тот, кто истинно и осознанно сдерживает свой язык, столь склонный к согрешению. Следующую же фразу: «доколе нечестивый стоит предо мною», почти все понимают так, словно Давид скрывает свою скорбь, дабы не дать злым повода богохульствовать. Ведь, едва увидев, что дети Божии скорбят от злоключений, они тут же начинают оскорблять их, одновременно насмехаясь над Богом.
Однако глагол «стоит», кажется, выражает нечто большее, а именно: видя благополучие нечестивых, Давид решил молча перенести подобную несправедливость, причиняющую добрым людям немалые страдания. Поэтому он не просто говорит, что лицезрение нечестивых удержало его от того, чтобы выставить себя на посмешище перед ними, — пророк утверждает, что в то время, как худшие люди процветают и презирают других, даже высших по положению, он твердо решил сохранять спокойствие. В самом деле Давид ясно показывает: он отовсюду окружен преступными людьми так, что не может даже вздохнуть без того, чтобы вызвать с их стороны смех и сплетни. Поэтому, если даже Давиду было столь трудно обуздывать свой язык, удерживая его от греховного ропота, научимся на его примере всякий раз, как нас тяготят скорби, прилагать усилия к усмирению наших чувств и не говорить о Боге что-либо плохое.
3) Я онемел в молчании. Пророк показывает, что намерение его не было мимолетным, что он на деле засвидетельствовал, сколь прочно укоренилось оно в его сердце. Он говорит, что временно умолк подобно немому. А это — признак великого терпения. Итак, он вознамерился молчать не так, как делают легковесные люди, не позволяющие своим желаниям вылиться в действия, а долго и упорно упражнял свое терпение, причем не только путем молчания, но и полного онемения, словно совсем лишился языка. Фразу же «о добре» некоторые толкуют так, будто пророк не только не произносил ничего нечестивого и дерзкого, но и совершенно воздерживался от какой-либо речи. Другие думают, что он молчал о добре, поскольку, подавленный бедами, нигде не находил утешения, или же, что скорбь помешала ему воспеть Богу хвалу. Но подлинный смысл, на мой взгляд, таков: хотя Давид мог бы справедливо защищаться, хотя у него имелись благовидные предлоги для пререкания, он все же добровольно уступил своим противникам. Поэтому, несмотря на то что он мог бы справедливо отстаивать перед злыми собственную невинность, он все же предпочел, скорее, отказаться от защиты, нежели ослабить на себе узду и позволить себе какую-то несдержанность в скорби.
Затем Давид добавляет: хотя он долго таким образом себя сдерживал, сила страдания в конце концов сломала замок на его языке. И если даже Давид, столь усердный подвижник, ослаб посреди ристалища, насколько больше должны бояться подобного падения мы? Пророк также говорит о возмущении своей скорби, поскольку, как мы вскоре увидим, ее острота еще больше усилилась и впоследствии привела к волнению. Некоторые переводят «скорбь расстроилась», то есть стала еще болезненнее, подобно переполненной гноем ране. Но это толкование выглядит натянутым.
4) Воспламенилось сердце мое. Теперь, используя сравнение, пророк еще выразительнее описывает тяжесть своей скорби. Его страдание, до этого заглушаемое внутри, возгорелось с еще большим жаром, который все время продолжал усиливаться. Отсюда можно почерпнуть полезное увещевание: чем больше кто-то готов слушаться Бога, чем усерднее он стремится к терпению, тем острее его боль, коль скоро сатана нападает на него со всей своей мощью, в то время как беспечных тревожит не столь сильно. Поэтому, если и нам случится почувствовать это внутреннее воспаление, вспомним о сражении, которое вел Давид, дабы не пасть духом или, по крайней мере, не впасть в отчаяние из-за собственной немощи.
Действительно, сухие и горячие пары, порождаемые летним зноем, если не встречают препятствия в воздухе, поднимаются вверх, не клубясь и не перемешиваясь. Но если на их пути встают тучи, то, сталкиваясь с ними, пары порождают гром. И то же самое происходит с благочестивыми, устремляющимися в своих душах к небесам. Обращая свой ум к суетным помыслам, они не встречают препятствий; пытаясь же посвятить себя Богу, ощущают сопротивление собственной плоти. Поэтому всякий раз, как плоть начинает тревожить нас и возжигает в наших сердцах пламя, будем знать, что нас упражняет тот же самый вид искушения, который доставил столь много хлопот Давиду.
В конце стиха пророк признаёт, что, побежденный злоключениями, произнес глупые и необдуманные слова. Действительно, в своем лице он выставляет перед нами образчик человеческой немощи, дабы, узнав о грозящей нам опасности, мы научились прибегать к защите Божией и прятаться под Его крыльями. И слова «я стал говорить языком» представляют собой не плеоназм, а более полную исповедь проступка, состоявшего в громком и несдержанном вопле.
5. Скажи мне, Господи, кончину мою и число дней моих, какое оно, дабы я знал, какой век мой. 6. Вот, Ты дал мне дни, как пяди, и век мой как ничто пред Тобою. Подлинно, совершенная суета всякий человек живущий. 7. Подлинно, человек ходит подобно призраку; напрасно он суетится, собирает и не знает, кому достанется то.
(5. Извести меня, Иегова, о конце моем и числе дней моих, дабы я знал, какой век мой. 6. Вот, подобно пядям Ты положил дни мои, и век мой как ничто пред Тобою: подлинно, совершенная суета всякий человек, пока существует. Селах. 7. Подлинно, в тени ходит муж, подлинно, напрасно он суетится; нагромождают и не знают, кто соберет.)
5) Извести меня. Отсюда явствует, что пророк согрешил и, действительно, переступил положенные рамки. Ведь здесь он, как будет еще лучше видно из контекста, по сути, пререкается с Богом. Немного ниже Давид заменит свои жалобы святыми и правильно составленными молитвами, но здесь он весьма негодует на то, что, будучи тленным и недолговечным человеком, не получает более мягкого обращения. Подобного рода жалобами также полны речи Иова. Поэтому Давид не без желчи и негодования говорит: если Ты, Боже, поступаешь со мной столь сурово, извести меня, по крайней мере, о том, сколько времени Ты отвел мне для жизни. Но жизнь моя подобна мгновению. К чему же тогда такая суровость? И почему Ты обрушиваешь на мою голову целую гору злоключений, как будто я еще проживу много столетий? Что пользы от моего рождения, если я несчастно влачу свою короткую жизнь в постоянных бедах?
Поэтому следующий шестой стих надо читать вместе с пятым: «вот, Ты положил дни мои подобно пядям». Пядь — это ширина четырех сомкнутых пальцев ладони, и понимается здесь как очень маленькое расстояние. Пророк как бы говорит: человеческая жизнь быстро проходит, и ее конец почти сразу же следует за началом. Отсюда Давид делает вывод: все смертные — подлинная суета перед Богом. Что же касается отдельных слов, то пророк не просит рассказать себе о краткости его жизни так, словно о ней не знает. Здесь присутствует разновидность иронии. Давид как бы говорит: подсчитаем число оставшихся мне лет, достаточно ли будет их для возмещения перенесенного мною зла?
חדל некоторые переводят как «мирское», другие — как «временное». Второе толкование не соответствует контексту, поскольку пророк еще не указывает ясно на краткость своей жизни и говорит с некоторыми сомнениями. Если же кому-то понравится вариант «мирское», смысл будет следующим: скажи, продлишь ли Ты мне жизнь до конца света? Но правильнее, на мой взгляд, перевод, которому последовал я, и в этом слове можно переставить местами буквы ל и ד. Хотя его также можно отнести к веку или времени жизни. В этом случае пророк, сказав, что его век как бы ничто перед Богом, чтобы еще больше склонить Бога к милосердию, делает Его свидетелем собственной немощи и дает понять, что от Него не сокрыта скоротечность человеческой жизни.
Фраза же «совершенная суета» означает, что во всем человеческом роде нет ничего, кроме суеты. И это Давид говорит о людях еще живущих, то есть таких, которые, находясь в расцвете сил, хотят что-то из себя представлять. И хотя к подобным жалобам Давида подвигла скорбь, надо отметить, что люди лишь тогда понимают свою ничтожность, когда тяготятся злоключениями. Действительно, благополучие опьяняет их, и они, забыв о своей участи и пребывая в дреме, мечтают о бессмертии на земле. И хотя нам весьма полезно знать о своей немощи, следует остерегаться, как бы в нас не возникло чувство усталости, толкающее нас к гневу. Давид говорит истинно и мудро, утверждая, что человек, даже кажущийся самым великим, есть не что иное, как надутый суетой пузырь, но согрешает в том, что заимствует из этого утверждения повод для пререканий с Богом. Итак, пусть нас не устраивает наше жалкое состояние, но не устраивает так, чтобы, простершись ниц, мы смиренно возносили очи к милосердному Богу. Именно так вскоре и поступит сам Давид, как бы поправляя самого себя. Ибо он не стал ограничиваться одним плачем, и в своем просвещенном верою разуме вознесся к небесному утешению.
7) Подлинно, в тени... Пророк продолжает развивать ту же самую мысль. Словом «тень» он хочет сказать, что в человеке нет ничего прочного и твердого, но лишь пустая и суетная видимость. Некоторые переводят это слово как «тьма», и смысл становится следующим: человеческая жизнь исчезает еще до того, как ее можно разглядеть. Однако Давид просто говорит о людях то, что Павел в 1 Послании к коринфянам (1Кор 7:31) относит ко всему миру, то есть проходит образ мира сего. Таким образом, пророк отрицает прочность положения человека в мире, коль скоро видимая крепость, недолго наблюдающаяся в людях, тут же исчезает. Фраза же о том, что люди напрасно суетятся, словно подводит итог их никчемности. Пророк как бы говорит: кажется, люди рождены для того, чтобы стать дважды смешными, ибо они, мало отличаясь от истуканов, все же напрасно изнуряют себя глупыми и даже сумасбродными заботами.
Затем Давид еще яснее указывает на их безумие, говоря, что, занимаясь и утруждаясь накоплением богатств, люди не думают о том, как скоро их не станет. Ведь почему еще они так мучают себя, если не потому, что воображают, будто им будет чего-то недоставать? Ибо они с ненасытной алчностью поглощают все мирские богатства так, словно проживут еще сотню веков.
Далее, Давид осмеивает людскую алчность не в том же смысле, в каком делает это Соломон в книге Екклесиаста (Еккл 5:9). Пророк говорит не столько о наследниках, сколько в целом о том, что люди трудятся, не зная, кому достанутся плоды их трудов. Они хотят сделать хорошо себе, но какое безумие — несчастно мучить себя пустыми заботами, которым нет конца и края! Ибо Давид осуждает суетные и неуемные попечения, которыми охвачены мирские люди. Они смешивают небо с землею и не только не считают свою жизнь величиною с пядь, но даже не помнят о том, что вообще смертны. И хотя Давид произнес все это, находясь в душевном расстройстве и смятении, сами по себе его слова содержат полезное учение: самое лучшее средство для устранения лишних забот состоит в том, чтобы вспоминать о краткости нашей жизни.
8. И ныне чего ожидать мне, Господи? надежда моя — на Тебя. 9. От всех беззаконий моих избавь меня, не предавай меня на поругание безумному. 10. Я стал нем, не открываю уст моих; потому что Ты соделал это.
(8. И ныне чего ожидаю, Господи? Надежда моя — на Тебя. 9. От всех грехов моих избавь меня, поруганием для глупого не делай меня. 10. Я онемел, не открою уст моих; потому что Ты сделал.)
8) И ныне чего ожидаю. Признав чрезмерность своих предшествующих душевных волнений, Давид возвращается к здравомыслию и спокойствию. Отсюда лучше уясняется сказанное мною ранее: этот псалом составлен из правильно построенных молитв и необдуманных жалоб. Итак, именно с этого места Давид начинает молиться правильно. Иногда то же самое, что он говорил ранее, думают и мирские люди, но знание о собственной суете не приводит их к тому, чтобы искать в Боге надежную опору. Больше того, они сами добровольно внушают себе бесчувствие и сладко дремлют в своей суете.
Впрочем, научимся из этого отрывка, что никто не будет смотреть на Бога серьезно, не будет полагаться на Него и возлагать на Него свою надежду, доколе не убедится в собственной хрупкости и не сочтет себя ничем. Ибо ударение падает здесь на наречие «ныне». Пророк как бы говорит, что уже пробудился и стряхнул с себя обольщения, держащие в плену дремлющие людские души. Но необходимо идти дальше этих азов, ибо недостаточно в страхе вопрошать, что нам следует делать, если нам не поможет ожидаемый нами Бог. И коль скоро мирским людям не приносит пользы осознание собственной ничтожности, заставляющее полагаться на Бога, научимся с усердием стремиться дальше, дабы Бог оживил нас как бы еще безжизненных, поскольку создавать все из ничего — присущее Ему служение. Действительно, человек перестает быть суетою тогда, и тогда становится чем-то, когда, воздвигнутый рукою Божией, начинает воздыхать не о земном, а о небесном.
9) От всех грехов. Пророк продолжает свою благочестивую и святую молитву. Он уже не охвачен скорбью до такой степени, чтобы пререкаться с Богом, но, смиренно представ перед Ним в качестве виновного, прибегает к Его милосердию, коль скоро, прося об очищении от преступлений, воздает хвалу справедливости Божией и возлагает на себя вину за собственное несчастье. Причем Давид винит себя не в одном, а во многих грехах. И этого же правила надо придерживаться нам, если мы ищем облегчения от своих бед. Ведь, пока не иссякнет сам источник, одно зло будет постоянно проистекать из другого. Действительно, Давид просил о смягчении своих злоключений, но, надеясь, что сразу после примирения с Богом окончится и наказание за проступки, просит сейчас только об отпущении грехов. И пример пророка научает нас не столько просить об облегчении наших тягот, сколько начинать с самой их причины. То есть с того, чтобы Бог не вменил нам грехи и изгладил нашу вину.
Фразу же о поругании для глупого можно толковать как в активном, так и в пассивном смысле. То есть, чтобы Бог не выставил пророка на посмешище нечестивых, или чтобы Он не навлек на него то же поругание, которое заслуживают злые. И коль скоро оба смысла хорошо согласуются с контекстом, пусть читатель выберет сам, что ему нравится. Добавим к этому, что слово נבל означает не только глупого, но и презренного или никчемного человека. Несомненно, что здесь подразумеваются все отверженные, которых Писание осуждает в глупости за то, что, лишенные здравого разумения, они дерзают презирать Бога.
10) Я онемел, не открою уст моих. Здесь Давид бранит себя за то, что не сохранил молчания, прерванного, как мы уже видели, тяжким страданием. Поэтому слова об онемении указывают не на должную сдержанность, а представляют собой обличение порока, словно Давид, наказывая себя за нетерпение, говорит с собой так: и что же ты будешь делать? Ведь раньше ты наложил на себя молчание, а теперь ропщешь и ворчишь на Бога. И чего же ты достигнешь подобной дерзостью?
Этот отрывок содержит весьма полезное учение: самое лучшее средство для обуздания нашей скорби состоит в памятовании того, что мы имеем дело не со смертным человеком, а с Самим Богом, всегда утверждающим Свою справедливость не только вопреки ворчанию людей, но и вопреки их неистовым воплям. Действительно, почему еще большинство людей проявляет подобное нетерпение? Потому что не думает, что пререкается с Самим Богом. И пока одни приписывают злоключения судьбе, другие — людям, третьи — разным выдуманным причинам, едва ли один человек из ста различает в них руку Божию. Поэтому люди дают себе полную волю в своих жалобах. Давид же, напротив, чтобы сдержать все свои порочные и излишние чувства, обращает свой взор к Богу, и поскольку все его страдания происходят от Последнего, налагает на себя молчание. И коль скоро Давид, пребывая в крайнем злополучии, но признавая Бога его Творцом, устанавливает для себя закон безмолвия, будем знать, что одно из главных упражнений веры: смиряться под крепкой рукою Божией и в молчании соглашаться с Его судами.
Впрочем, следует отметить, что люди тогда спокойно и умиротворенно покоряются Богу, когда убеждены: Он не только делает все, что Ему угодно, в силу Своей верховной власти, но и является справедливым Судьей. Ведь нечестивые, даже чувствуя, что их поражает рука Божия, не перестают изрыгать на Него жуткую хулу, коль скоро считают Бога свирепым тираном. Между тем Давид с почтением принимает и почитает тайные суды Божии, и, довольствуясь одной Его волей, считает недозволенным в чем-либо им перечить.
11. Отклони от меня удары Твои; я исчезаю от поражающей руки Твоей. 12. Если Ты обличениями будешь наказывать человека за преступления, то рассыплется, как от моли, краса его. Так, суетен всякий человек!
(11. Отклони от меня язву Твою; я исчах от раны от руки Твоей. 12. Ты обличениями наказываешь мужа за преступления, и заставляешь чахнуть, как от моли, превосходство его; воистину, суета всякий человек. Селах.)
11) Отклони от меня язву. Давид подтверждает свою просьбу о том, чтобы Бог простил его и обращался с ним мягче. И эта молитва не нарушает упомянутое Давидом молчание, поскольку наши желания, высказанные согласно предписаниям Божиим, не создают смуты и не вызывают гнева Божия, но проистекают от веры и терпения. Истинно, что если кто-то страстно упрашивает Бога, он неизбежно примешивает к прошениям свои чувства, изливает жалобы и выказывает неумеренную пылкость. Но мы видим: Давид, недавно в смятении оплакивавший свои злоключения, теперь, умиротворившись, думает о том, что по справедливости заслужил, и просит о снисхождении. Итог состоит в следующем: Бог должен смягчить наложенное Им ранее наказание. И приводится соответствующая причина: пророк исчах от Его поражающей руки. При этом Давид не оправдывает себя и не снимает с себя вину, а хочет, чтобы его немощи оказали пощаду. И сказав, что лично он почти изничтожен, чувствуя поднятую на него руку Божию, пророк тут же формулирует общее положение: если Бог начнет поступать с нами по меркам наивысшей справедливости, всем останется только исчахнуть от Его гнева. Причем Давид ясно показывает, что говорит не о каком-либо одном и не об обычном человеке. Ведь, если Бог будет наказывать людей, все досточтимое в них тут же улетучится. Итог состоит в следующем: никто из смертных не силен и не славен настолько, чтобы гнев Божий, яростно на него возгоревшийся, не изничтожил бы его в одно мгновение.
Здесь надо тщательно обдумать отдельные слова. Ибо Давид не просто говорит о том, как ужасен гнев Божий, но и проповедует во всех насылаемых Богом карах Его справедливость. Даже мирским людям суды Божии иногда внушают страх, но собственная слепота, из-за которой они продолжают пререкаться с Богом, подталкивает их к безумию. Под порчей же пророк подразумевает суровые кары, свидетельствующие о строгости и гневе Божием. Известно, что Бог часто бичует и верующих, но, наказывая, одновременно дает им вкусить Свою милость и любовь. Он не только смягчает сами кары, но и делает их сладкими приправой утешения. Поэтому здесь Давид ведет речь не об отеческом наказании, а о том, которое Бог посылает отверженным, верша над ними заслуженный ими суд подобно неумолимому судье. И пророк утверждает, что от этой суровости все смертные тут же истают или исчахнут. Однако сравнение Бога с молью, на первый взгляд, кажется глупым. Что общего у этого червячка с безмерным величием Божиим? Отвечаю: Давид весьма уместно воспользовался этим подобием, давая нам понять: хотя Бог и не мечет с неба молнии на глазах у всех, все же Его тайное проклятие истребляет отверженных так же, как моль невидимыми для нас укусами истребляет кусок сукна. Одновременно пророк упоминает о человеческом превосходстве и говорит, что оно сгнивает от гнева Божия, подобно тому как даже самая дорогая одежда изъедается молью.
Таким образом Писание, заимствуя подходящие подобия из существующих в природе вещей, приспосабливает их к тому, о чем ведет речь. Например, Езекия (Ис 38:13), уподобляя Бога льву, имеет в виду собственное душевное волнение, коль скоро из-за своего страха совершенно пал духом. Давид же увещевает в этом месте, что, хотя мир и не видит жуткого мщения Божия, все же отверженных непрерывно истребляют его невидимые укусы. И здесь снова весьма уместно повторяется положение о том, что всякий человек — суета, поскольку мы приходим в себя только поверженные десницей Божией, и осознание собственной суеты лишает нас всякого самоупования. Действительно, почему еще во всех царит такое самодовольство, почему еще все рукоплещут себе, если не потому, что, покуда их щадит Бог, не видят собственную немощь из-за своей добровольной слепоты. Итак, есть лишь одно средство от подобной гордыни — убоявшись гнева Божия, не только разонравиться себе, но и полностью в себе отчаяться.
13. Услышь, Господи, молитву мою, и внемли воплю моему; не будь безмолвен к слезам моим. Ибо странник я у Тебя и пришлец, как и все отцы мои. 14. Отступи от меня, чтобы я мог подкрепиться, прежде нежели отойду, и не будет меня.
(13. Услышь, Иегова, молитву мою, и внемли воплю моему; не будь безмолвен к слезам моим, ибо странник я пред Тобой, пришлец, как и все отцы мои. 14. Отступи от меня, чтобы я подкрепился, прежде нежели отойду и не буду.)
13) Услышь, Иегова. Пророк постепенно усиливает пылкость молитвы. На втором месте он помещает вопль, а на третьем — слезы. И подобная постепенность не является риторическим приемом, придающим только блеск и великолепие словам. Давид, молясь здесь искренне и от души, предписывает тем самым закон молитвы всем нам. Называя же себя странником и пришельцем, он снова показывает, сколь несчастным было его положение. Добавление же «пред Богом» весьма красноречиво. Оно не только говорит о том, что все люди, живя в этом мире, странствуют вдали от Бога, но и равнозначно по смыслу предыдущему высказыванию: «дни мои как ничто пред Тобою». Ибо Бог не нуждается в учителе и Сам хорошо знает, сколь краток путь человека на земле, и сколь малое время живет он на ней подобно пришельцу. Итог состоит в следующем: Бог видит с неба наше несчастье и будет видеть его постоянно, если не поможет нам по Своей Собственной милости.
14) Отступи от меня. Дословно сказано: закрой от меня. Поэтому некоторые толкуют так: сделай, чтобы между нами встала преграда, дабы меня не достигала Твоя рука. Другие подразумевают здесь слово «глаза», но касательно самой сути разницы мало, ибо Давид просит дать себе небольшой отдых, чтобы восстановить силы или, по крайней мере, суметь вздохнуть перед смертью. Впрочем, этот заключительный отрывок псалма указывает на плотской характер волнения пророка, ибо кажется, что он просит здесь об удачном времени смерти подобно тому, как это делают изнемогшие от скорби люди. Давид правильно признаёт, что нет надежды на спасение, доколе Бог не прекратит гневаться, но поступает плохо, когда просит дать себе перед смертью временный покой. Его желание можно было бы извинить и истолковать так: Господи, если Ты продолжишь обращаться со мной столь сурово, я неизбежно несчастным образом погибну. Дай же мне, по крайней мере, какое-то мгновение, в которое я, успокоившись, предам в Твои руки свою душу.
Но из слов пророка легко сделать вывод, что его душой овладела горечь страдания, и он не мог составить правильную молитву, приправленную сладостью веры. Давид говорит: «прежде нежели отойду и не буду». А это выражение свидетельствует о близости отчаяния. И не потому что Давид считал, будто смерть является окончательной гибелью, или смирился с этой гибелью, отбросив надежду на спасение, а потому что, охваченный скорбью, не устремлялся душою ввысь с положенной пылкостью. Это же высказывание неоднократно встречается в жалобах Иова. Поэтому надо знать: хотя Давид весьма усердно обуздывал свои плотские чувства, при написании этих слов он все же испытывал некое волнение и в своей скорби преступил положенные пределы.
